Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 161 – Stonegriffin

— Моим голосом… — он помолчал, — …моим голосом — против.

Шесть против четырёх. Большинство.

Иллидан почувствовал, как что-то в его груди сжалось — знакомое, болезненное ощущение. Он проиграл. Снова. История повторялась с жестокой точностью.

— Решено, — объявил Олоэйктин, и в его голосе не было торжества — только усталость и что-то похожее на облегчение. — Мы продолжаем жить как раньше. Если угроза приблизится — мы откочуем глубже в лес, как делали наши предки. Эйва защитит нас.

Цахик смотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом.

— Эйва показала мне, что молчание идёт, — сказала она тихо. — Ты выбрал не слышать. Это твоё право, как вождя. Но это не моё право, как шаманки — молчать о том, что я видела.

Она повернулась к кругу, обводя взглядом лица собравшихся.

— Я сказала то, что должна была сказать. Эйва услышана. — Её голос стал жёстче. — Но я не могу заставить вас слушать. Не могу заставить вас видеть то, что вы не хотите видеть.

Она замолчала, и в этой паузе было что-то окончательное, как тишина после последнего удара сердца.

Иллидан уже собирался уходить — развернуться, выйти из круга, оставить позади ещё одну битву, которую он проиграл не потому, что был неправ, а потому что правота не имела значения перед лицом страха.

Но тогда произошло следующее — встал Ка'нин, показывая, что хочет обратиться ко всем присутствующим. Его первый ученик — тот, кто пришёл к нему первым, кто учился у него дольше всех — поднялся со своего места на краю круга и сделал шаг вперёд.

— Я с ним, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как будто он говорил о чём-то обыденном. — С духом-воином. С Цахик. С теми, кто слышит.

Тишина.

Потом — Нира'и. Она встала рядом с Ка'нином, её движения были плавными, уверенными.

— И я.

Иллидан смотрел на неё — на её лицо, на решимость в её глазах — и что-то в его груди дрогнуло. Не облегчение, не радость — что-то более сложное, более глубокое.

Тсе'ло поднялся следом — молча, без слов, но его массивная фигура, вставшая рядом с остальными, говорила яснее любых слов.

И наконец — Ави'ра.

Она встала последней, и её взгляд был направлен не на Иллидана, не на Цахик, а на Тсу'мо. На её брата, который стоял на противоположной стороне круга с лицом, искажённым яростью.

— И я, — сказала она.

Тсу'мо шагнул вперёд, его тело было напряжено, как у хищника перед прыжком.

— Ты предаёшь семью, — прошипел он. — Ты предаёшь кровь!

Ави'ра не отступила. Не отвела взгляд.

— Я выбираю будущее, — сказала она. — А ты выбираешь страх.

— Я выбираю разум, наши традиции!

— Ты выбираешь закрыть глаза и надеяться, что беда пройдёт стороной. — Её голос был спокойным, но в нём была сталь. — Я так не могу. Не хочу.

Тсу'мо смотрел на неё — на свою младшую сестру, которую он пытался контролировать столько лет, которую держал в тени своей властности — и в его глазах была не просто ярость. Была боль. Было предательство.

— Ты больше мне не сестра, — сказал он, и каждое слово было как удар.

Ави'ра кивнула — один раз, коротко.

— Да будет так. Но я всё ещё дочь Эйвы. И я иду с теми, кто её слышит.

Цахик смотрела на эту сцену — на четырёх молодых на'ви, вставших рядом с чужаком, выбравших его сторону против своего племени — и в её глазах было что-то, что Иллидан не сразу смог определить.