Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 51 – Stonegriffin

Он думал о Тире'тане. О его последней мысли. О долге, который Цахик возложила на него прошлой ночью.

Доказать, что его смерть не была напрасной.

Как выхаживание умирающего детёныша хищника докажет это? Какой в этом смысл?

Но потом он подумал о другом. О себе — не здесь, не сейчас, а о своем прошлом, больше десяти тысяч лет тому назад. О молодом ночном эльфе, который был так жаден до силы, так уверен в своей правоте, что готов был пожертвовать чем угодно ради неё. Который никогда не заботился ни о ком, кроме себя — даже когда думал, что заботится о других.

Малфурион умел заботиться. Тиренд умела. Пусть у них было много недостатков, зашоренность мышления, узость взглядов и в целом, хроническое умственное помешательство на природе — они растили, лечили, защищали. Они были друидом и жрицей, хранителями жизни.

Он же был только разрушителем. Только оружием, направленным на врага.

И куда это его привело? К смерти. К пустоте. К украденному телу в чужом мире. Возможно, настала пора попробовать иначе.

Он нагнулся и полез в логово.

Пространство в дальней его части было тесноватым — ему пришлось почти ползти на четвереньках, чтобы добраться до нужного угла. Запах здесь был густым, почти осязаемым: застарелая кровь, моча, разложение. Детёныш никак не двигался, когда Иллидан приблизился к нему лишь его бока едва заметно вздымались — он ещё дышал.

Иллидан протянул руку и коснулся его. Существо вздрогнуло. Его голова поднялась — слабо, с видимым усилием — и недоразвитые глаза попытались найти источник прикосновения. Маленькая пасть раскрылась, обнажая дёсны без зубов, и оттуда вырвалось шипение — тонкое, жалкое, совсем не похожее на рёв его матери.

Потом детёныш попытался укусить его палец. Иллидан не отдёрнул руку. Он позволил беззубым дёснам сомкнуться на его коже — слабое давление, не способное причинить ни малейшего вреда. Детёныш держался несколько секунд, потом отпустил, обессиленный даже этим минимальным усилием.

Но он не сдался. Он снова поднял голову, снова попытался шипеть, снова открыл пасть для укуса. Воля к жизни. Отчаянная, упрямая, живущая вопреки всему.

Иллидан знал это чувство. Он сам цеплялся за существование точно так же — в тюрьме, в пустоте между мирами, в каждый момент своей проклятой, бесконечной жизни.

— Ты такой же, как я, — прошептал он, не осознавая, что говорит вслух. — Мир уже списал тебя со счетов. Решил, что ты не заслуживаешь жить. Но я вижу, что ты с этим не согласен.

Детёныш, конечно, не понял слов. Но что-то в тоне голоса — или, может быть, в тепле руки, которая всё ещё касалась его бока — заставило его замереть. Шипение прекратилось. Маленькое тело чуть расслабилось.

Иллидан осторожно подсунул руки под детёныша и поднял его. Существо было легче, чем он ожидал — кожа да кости. Оно не сопротивлялось. Может быть, было слишком слабым для этого, а может — инстинктивно почувствовало, что он не угроза.

Он выполз из логова, держа детёныша на руках. Цахик ждала снаружи. Она посмотрела на него — на его лицо, на существо в его руках — и едва заметно кивнула.

— Он выживет? — спросил Иллидан.

— Не знаю. Может быть. Если ты будешь заботиться о нём правильно.

— Я не знаю, как заботиться о детёныше палулукана.

— Я тоже. — Цахик позволила себе слабую улыбку. — Но мы выясним. Вместе.