Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 53 – Stonegriffin

Толпа начала рассеиваться — медленно, неохотно, но рассеиваться. Через несколько минут перед хижиной остались только Иллидан, Цахик и несколько самых упрямых зевак, которые наблюдали издалека.

— Ты нажил себе ещё больше врагов, — заметила Цахик.

— Я привык.

— Хорошо. Потому что это только начало.

* * *

Первая ночь с Грумом была кошмаром.

Детёныш не мог ни есть, ни пить. Не мог даже нормально глотать — молоко, которое Цахик добыла у одной из кормящих матерей, выливалось из его пасти, стоило Иллидану попытаться влить его туда.

Он пробовал разные способы. Макал палец в молоко и давал слизывать — Грум был слишком слаб, чтобы это хоть как-то помогало. Вливал тонкой струйкой — Грум захлёбывался. Разбавлял водой — тоже неудача.

К полуночи Иллидан был покрыт каплями молока с ног до головы, а Грум лежал на подстилке, едва живой, его бока вздымались всё медленнее.

— Он умирает, — сказал Иллидан вслух, обращаясь то ли к себе, то ли к пустой хижине.

Грум издал слабый звук — не шипение, а скорее всхлип. Как будто соглашался.

Иллидан смотрел на умирающее существо и чувствовал что-то странное. Не жалость — он давно разучился жалеть. Не вину — вина была бесполезной эмоцией. Что-то другое. Что-то похожее на… разочарование?

Он что, так легко сдастся? Вся эта воля к жизни, всё это упрямство — и в конце концов его постигнет неудача?

Нет, — подумал он. — Так не пойдет.

Он вспомнил то, чему учила его Цахик. Связь. Не приказ — но просьба. Не грубая сила — но открытость. Он поднял свою цвату и посмотрел на неё. Потом посмотрел на Грума.

У палулуканов тоже были цвату, как и у всех животных здесь. Он видел их на теле матери — такие же пучки нейронных щупалец, как у на'ви, только толще, грубее. Детёныш… Он наклонился ближе. Да. У основания черепа Грума, под складками недоразвитой кожи, виднелся пучок розоватых щупалец. Маленький, слабый, но он был там.

Иллидан никогда не пробовал соединяться с животным. Он едва научился соединяться с растениями. Но…

Если я ничего не сделаю, он умрёт. Если попробую и потерплю неудачу — он тоже умрёт. А значит, разницы нет.

Он протянул свою цвату к цвату Грума. Щупальца соприкоснулись. Ощущение было совершенно иным, чем когда он вошел в связь с Эйвой.

Там был океан — огромный, безличный, всеобъемлющий. Здесь же была… искра. Маленькое, примитивное сознание, состоящее почти целиком из инстинктов и ощущений.

Грум не думал словами — он вообще сейчас не думал в том смысле, в каком думают разумные существа. Но он чувствовал, в этом забытьи у него все еще были инстинкты. И его чувства хлынули в Иллидана, как вода через прорванную плотину.

Голод — пустота внутри, которая грызла изнутри, пожирала последние силы.

Холод — тело слишком слабое, чтобы согреть себя, каждый вздох забирал тепло.

Страх — не осознанный, но глубокий, первобытный. Темнота приближается. Темнота, из которой не возвращаются.

Мать — образ, запах, тепло, которое ушло и не вернулось. Почему? Где она? Почему так холодно?

И под всем этим — та самая воля к жизни, которую Иллидан увидел раньше. Не мысль и не решение. Просто упрямый, слепой отказ сдаваться. Ещё один вдох. Ещё один удар сердца. Ещё немного.

Иллидан не знал, что делать. Он не мог накормить Грума через эту связь. Не мог согреть его. Не мог убрать его страх. Но он мог… Он сосредоточился и попытался отправить что-то обратно. Не слова — Грум не понял бы слов. Ощущения.