Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 97 – Stonegriffin

*** Напоминание — главы выходят раз в два дня, но при достижении 300 лайков — выложу внеочередную)

Дни складывались в недели, недели — в месяцы.

Иллидан жил в ритме, который сам создал: утренние тренировки с учениками, дневные медитации с Цахик, вечерние размышления в одиночестве. Между этим — уход за Грумом, который, впрочем, требовал всё меньше внимания по мере того, как детёныш — уже почти не детёныш — становился самостоятельнее.

Его тело изменилось. То, что было телом худощавого юноши, превратилось в тело воина: жилистое, сухое, с чётко очерченными мышцами под синей кожей. Он двигался иначе, чем в первые месяцы — экономнее, тише, с той особой грацией, которая отличает хищника от травоядного. Охотники племени, которые раньше смотрели на него с недоверием, теперь кивали с уважением, когда он проходил мимо. Некоторые даже здоровались первыми.

Но главные изменения были внутри. Связь с Эйвой росла — медленно, мучительно, как растёт дерево сквозь скалу.

Каждый день он приходил к Нейралини на рассвете и садился в привычную позу. Каждый день он погружался в тишину, отпуская мысли, позволяя им течь мимо, как облака по небу. И каждый день он чувствовал сеть чуть отчётливее, чем вчера.

Это было похоже на то, как глаза привыкают к темноте. Сначала — ничего, только чернота. Потом — смутные очертания, тени, намёки на формы. И наконец — целый мир, который был там всегда, просто ты не мог его видеть.

Он научился слышать растения.

Не в буквальном смысле — они не говорили, не передавали слова или образы. Но у них было что-то вроде присутствия, которое он мог ощущать, если достаточно сосредоточивался. Старое дерево у края деревни, чьи корни уходили глубоко в землю, — оно было… солидным. Основательным. Как будто оно знало своё место в мире и не собиралось никуда уходить. Молодые ростки в подлеске — они были… торопливыми. Жадными до света, до воды, до жизни.

Он не мог объяснить это словами. Язык был слишком грубым инструментом для таких тонких различий. Но он чувствовал — и этого было достаточно.

Потом пришли насекомые.

Это было неожиданно и, честно говоря, немного отвратительно. Он сидел у Нейралини, погружённый в медитацию, и вдруг почувствовал — как укол в сознании — присутствие чего-то маленького, многоногого, копошащегося. Его первым инстинктом было отдёрнуться, закрыть связь, вытолкнуть это ощущение из своего разума.

Но он заставил себя остаться.

Насекомое — какой-то жук, судя по ощущениям — ползло по коре дерева в нескольких метрах от него. Его сознание было… простым. Почти механическим. Найти еду. Избежать опасности. Размножиться. Три директивы, повторяющиеся снова и снова, как зацикленная мелодия.

Но даже в этой простоте была жизнь. Была связь с общей сетью. Было место в бесконечной песне Эйвы.

— Ты научился слышать малых, — сказала Цахик, когда он рассказал ей об этом. Она сидела на своём привычном корне, перебирая чётки из семян, которые носила на шее. — Это хороший знак.

— Почему хороший?

— Потому что большинство на'ви никогда не слышат насекомых. Они слишком… — она поискала слово, — …незначительны. Слишком мелки для внимания. Но Эйва не делает различий между большим и малым. Для неё жук так же важен, как палулукан. Если ты научился слышать малых — значит, ты начинаешь понимать, как она видит мир.