Книга Двери больше не нужны, страница 51 – Екатерина Соболь

Конечно, решение было так себе, чужое трогать нельзя. Я всю жизнь была хорошей, но этот город… Здесь я чувствовала себя такой свободной, слишком свободной – наверное, оттого, что скоро покину его навсегда. И я поступила эгоистично: подошла к столу и развернула плакат.

Там была очень мелко нарисованная от руки карта – судя по всему, центра Петербурга. Я залюбовалась. Такая тонкая работа: крохотные улочки, кое-где схематичные изображения соборов, памятников, деревьев. Подписи с названиями мест появлялись редко – и всегда в тех местах, где стояли красные крестики. Летний сад, Сад Сен-Жермен, Дом мод, улица Чайковского, Мозаичный дворик. Рядом с крестиками были небольшие подписи: «закрывали», «сидели на крыше», «купил носки», «проезжали», «проезжали», «проезжали». Я уже хотела положить карту обратно – мало ли чем Антон занимается в свободное время, может, это какая-нибудь ролевая игра – и тут вспомнила, что он горячечно бормотал в машине, пока мы ехали к фонтану. «Ну зачем ты их рушишь? Летний сад, то кафе, Дом мод».

Тут был Летний сад с надписью «дверь + шалун» поверх речки рядом.

Тут было кафе с надписью «пили кофе».

Тут была точка «Дом мод» с надписью «купил толстовку».

Рядом с каждой был красный крестик – и я поняла, что это такое. Антон составлял карту мест, где они были с супер-Таней. Искал объяснение. Красные крестики обозначали точки, где открывались бешеные двери, которые уничтожали на своем пути все. Значит, от этих мест мало что осталось.

Неужели все правда из-за меня? Или, скорее, из-за нее… Мой взгляд не мог оторваться от бесконечных маленьких историй. «Смог сам закрыть!!» рядом с точкой «пляж». «Музей Бродского, были вместе в Ночь Открытых Дверей». «Отдала мамины ключи, хотела уйти». «Ели борщ».

Из прихожей раздался двойной сигнал машинки, возвещающей об открытии очередной призрачной двери. В ванной что-то грохнуло, я выпустила края ватмана, и он упал на стол, свернувшись обратно сам, как древний свиток. Напугал меня не звук почталлиона, а мысль, что звук как-то связан со мной. Около прошлой двери я разозлилась на супер-Таню – и под землей грохнуло сильнее. Сейчас я расстроилась из-за карты, и вот результат.

Неужели… Не может ведь быть, чтобы бешеные двери открывались, когда я расстроена или злюсь? С чего им реагировать на настроение девчонки, которая в этом городе чужая?

Когда я выскочила в коридор, делая вид, что стояла тут, Антон уже выбежал из ванной мне навстречу с полотенцем на бедрах – ну спасибо, что не голый. Схватил с тумбочки почталлион и уставился на сияющий экран. Тот подсветил его лицо в полутемной прихожей.

— Набережная Мойки, 114, – прочел Антон.

Голос у него был печальный, уставший, и лицо, наверное, такое же, но в лицо я ему не смотрела. Только на голую спину, туда, где под лопаткой красовался уродливый темный след: синяк и чуть затянувшаяся рана, от которой Антон, видимо, под душем отклеил пластырь. Она выглядела куда хуже, чем я могла представить. Двери, может, Антона и щадили, а вот я не пощадила.

Антон бросился одеваться, а я так и стояла, пока он не примчался весь в черном, прыгая на одной ноге, чтобы поскорее натянуть носок. По взгляду, который Антон бросил на меня, прежде чем вылететь на лестницу, я поняла: место, куда мы едем, тоже связано со мной.