Книга Двери больше не нужны, страница 50 – Екатерина Соболь

И все из-за меня. Захотелось сказать что-нибудь хорошее, чтобы загладить вину.

— Шикарная квартира. Никогда не бывала там, где есть прямо… картины. Это твой отец?

Вообще-то картина тут была всего одна, зато большая и классно нарисованная – чей-то портрет, стоящий на комоде. Мужчина на портрете был смутно знакомый, но я так и не вспомнила, где могла его видеть.

— Нет, ты чего. Я представления не имею, кто мой отец – мама никому не сказала. А это Журавлев, основатель Стражи. Кстати, портрет спасла ты. Клановцы захватили наше здание, выкидывали вещи из окон, и ты забрала портрет, он тебе чем-то понравился.

Я страдальчески прикрыла глаза. Да когда же закончится список подвигов супер-Тани!

— Хотел его вернуть, но Павел Сергеевич сказал, чтобы я оставил его себе: он терпеть не мог всезнающий взгляд Журавлева в зале управления картой.

Ну, взгляд на портрете был довольно добродушным – как будто его круглолицый обладатель понимает в жизни все, но продолжает ей радоваться. Я фыркнула, представив, как взгляд нарисованного Журавлева всюду преследует долговязого унылого Павла Сергеевича. А потом вспомнила, что мой отец, по словам Антона, убил и его мать, и этого славного мужика. Я попыталась выбросить эти мысли из головы, наблюдая, как Антон продолжает уборку: складывает стопками расставленные повсюду грязные тарелки, собирает одежду. Заметив мой взгляд, он усмехнулся и сказал смешным голосом:

— Уж не буду, уж не буду я посуду обижать. Буду, буду я посуду и любить, и уважать.

Я непонимающе нахмурилась, и он тихо рассмеялся. Придя домой, Антон заметно расслабился, будто это его безопасное место, где все проблемы отступают.

— Вот не любишь ты поэзию! Это «Федорино горе» Чуковского. – Он виновато обвел свой бардак обеими руками, занятыми тарелками, и пошел к двери. – Поэма о плохой хозяйке, от которой ускакала посуда.

Я пошла следом, просто чтобы узнать, какая кухня в подобной квартире. Как и ожидалось, большая, с настоящей деревянной мебелью. Антон сгрузил грязные тарелки в раковину, и так занятую посудой, и пошел обратно. Я следовала за ним как домашний кот.

— Посуда уйдет, а вместо нее придет Мойдодыр, – неуверенно сказала я, указав на футболки, украшавшие спинку дивана.

Мне хотелось поддержать беседу, а стихи про злой умывальник нам с Евой когда-то читала мама. Антон одобрительно щелкнул пальцами.

— Да-да. И скажет…

Он начал было собирать одежду с дивана, но тут будто впервые осознал, в каком виде он сам, и со смешком прочел:

Антон бросил футболки обратно и скрылся со словами «Я в душ». Я поймала себя на том, что смотрю ему вслед с глупой улыбкой. В его доме было спокойно, и я осмелела настолько, что в отсутствие хозяина пошла бродить по комнатам.

Одна из них был заперта, за второй обнаружилась спальня – предсказуемо не прибранная, но уютная: темно-зеленые обои, узкая кровать, винтажный постер с машиной. Наверное, тут была комната Антона, когда его мама еще не погибла. И нет, я не стану думать о своем отце как об убийце. Антон ошибся, такого не могло быть. Бросить семью, конечно, плохо, но вот это…

Сюда Антон со своей поспешной уборкой не добрался, и я собиралась выйти, чтобы не слишком вторгаться в его личное пространство, но тут заметила на письменном столе свернутый лист ватмана, как для школьных стенгазет. Мне стало любопытно – это ведь не что-то личное, может, плакат какой-нибудь. Что рисуют в их городе на самодельных плакатах? «Волшебные двери открываются на себя, не ударьтесь лбом»?