Книга Уходя, закройте двери, страница 75 – Екатерина Соболь

— Нашего… города?

— Когда ты была маленькой, мы жили тут, в Петербурге. Но, как я понимаю, твоя мать не любила об этом вспоминать.

— «Твоя мать»? – Голос звякнул от гнева, который я отчаянно попыталась подавить. – У нее имя есть.

Но он не стал его произносить.

— Я оказал вам услугу, пойми. Дал свободу. Я знал, что не создан быть отцом, не стал портить вам с Евой жизнь, и все оказалось к лучшему. Ты выросла такой сильной. Горжусь тобой.

— Знаешь куда засунь себе свою гордость?

Лучше бы я думала, как раньше, что папа в кого-то влюбился, уехал в Аргентину, жил там счастливо, но вскоре утонул и поэтому не звонит.

— И все равно я горжусь тобой. У тебя получается не сдаваться, а моя жизнь в реальности не очень-то сложилась.

— Ой, хватит. Ты любил архитектуру, классно рисовал, не надо изображать, что…

— Знаешь, приятно мечтать о шедеврах. – Гудвин чуть повысил голос, и я почувствовала острую, злую радость, что хоть немного вывела его из себя. – Но когда у тебя семья и с работой плохо, становится не до творчества.

— Виктория Сергеевна до сих пор вспоминает, какой ты талантливый. В ее глазах я вечно до тебя недотягиваю, – ядовито произнесла я, хотя собиралась вообще не вступать с ним в дискуссию.

— Вика из Пыреевского строительного колледжа? Унылая девица в очках, которая вечно носит брюки со стрелками? – вытаращился Гудвин. Нотка тщеславия, нотка ностальгии. – Одно время мы пытались обосноваться в городе твоей матери, она меня пристроила на работу преподавателем. Эта дама, кажется, просто была ко мне неравнодушна.

И вот тут я окончательно поверила: это он. Это правда мой отец. Потому что бесконечные воспоминания о нем, которыми осыпала меня Виктория Сергеевна два года учебы, вполне могли иметь романтический подтекст. «Ах, Татьяна, твой отец рисовал такие эскизы!», «Он был такой одаренный, ему просто не везло в карьере!». И да, она до сих пор обожала дурацкие брюки со стрелками. Но еще она была доброй, незаслуженно подтягивала мне оценки, зная, что мы с Евой живем одни. И за нее я вдруг жутко обиделась. Обижаться за маму было слишком больно, эта боль затопила бы меня, как океан. Виктория Сергеевна, которая искренне предлагала мне вдохновляться работами гениального отца, не заслужила его презрения.

Все, хватит. Если это он, пусть катится из этого мира обратно в тот, где не мог найти работу. Ярость внутри меня была ледяной, как смертельно-синяя снежинка. Я за секунду преодолела расстояние до стола, схватила снежинку, впечатала ему в ладонь и попыталась сжать его пальцы. Гудвин не сопротивлялся. Просто смотрел на меня. Снежинка никак не желала разбиваться, хотя после того, как Антон расколошматил ее о стену, я была уверена, что разбить ее снова будет легче легкого. Мои пальцы прижимались к ней поверх пальцев Гудвина, и ее одуряющий холод сразу начал действовать на меня, а Гудвин казался невозмутимым, как статуя.

— Не выйдет, – сказал он. – Лия, мать твоего занудного приятеля, тоже верила, что первый артефакт поможет от меня избавиться. У себя дома его спрятала, ждала подходящего момента. Но с тех пор, как она покинула этот мир, я успел изучить снежинку и даже на место ее вернул, потому что она ни на кого не действует, а держать ее у себя мне было неприятно. Она предназначена только для одного человека. – Гудвин резко перехватил мои слабеющие руки и прижал к снежинке. У меня подогнулись колени – я едва почувствовала, как они коснулись травы. – Я не хотел, чтобы до этого дошло, но раз уж Антон не справился, а ты сама сюда пришла…