Книга Испытание империи, страница 229 – Ричард Суон

А затем ввели Клавера.

Вонвальт ни разу не посетил Клавера, пока тот находился в тюрьме. Но я знала, Вонвальт приложил все усилия, чтобы с этим человеком обращались как с обычным преступником. Его единственное – и непреложное – предписание сводилось к тому, чтобы Клавер никоим образом не пострадал. Его не следовало бить или морить голодом – и уж само собой, нельзя было допустить его самоубийства. Не должно было возникнуть никаких сомнений в том, что Клавер способен предстать перед судом.

Занятно, когда я впервые увидела Клавера, он, как и многие неманские священники, изо всех старался показать смирение и бедность. Носил поношенные одежды, часто ходил босиком и редко мылся. Затем я видела его в Долине Гейл, под Кераком и, наконец, в Сове, и выглядел он как воплощенное божество. И как бы я ни ненавидела его, сколь бы ни был велик соблазн изобразить его презренным и убогим, в действительности его облик производил неизгладимое впечатление. Облаченный в великолепные доспехи, более упитанный и мускулистый за счет запасов из замковых кладовых и, как правило, во главе армии. За те месяцы первоначальное впечатление об этом пронырливом, тощем человеке успело изгладиться.

И вот я снова его испытала.

Клавер был пришиблен крушением всех своих замыслов. Лишенный своих сил, как военных, так и сверхъестественных, он вдруг обрел человеческий облик – в буквальном смысле. Я едва узнала его. Он казался таким ничтожным. Он исхудал, как если бы страдал от некой изнуряющей болезни. И все равно лицо его сохраняло неизменное выражение отвращения. На губах играла презрительная усмешка. Он потерял все, убил тысячи людей, однако ничто не могло смирить его.

— Бартоломью Станислаус Клавер. Вы обвиняетесь… что ж, скажем прямо, в таком количестве преступлений, что нам не хватит времени перечислить. Но в ключевых пунктах обвинение сводится к измене, ереси, подстрекательству к ереси, краже незаконных магических средств, а также их применению, противозаконным связям, подстрекательству к беспорядкам… – блюстительница покосилась в бумаги, – …чрезвычайному числу убийств, отмене распоряжений Правосудия, нападению на Правосудие или его свиту и… – она вновь бросила взгляд на страницы обвинения, – …множеству других преступлений. Насколько я понимаю, вам был представлен полный список для ознакомления?

Подсудимый хранил молчание.

— Все так, миледи, – сказал Вонвальт.

Блюстительница с благодарностью улыбнулась ему. Затем вновь обратилась к Клаверу, и улыбка мгновенно померкла.

— Что вы скажете в свое оправдание?

Клавер молчал и лишь свирепо глядел на Вонвальта.

Блюстительница, с таким видом, словно вела дело о краже буханки хлеба, обратилась к секретарю, сидящему перед ней, но достаточно громко, чтобы слышали все.

— Да будет известно, что подсудимый ничего не сказал, и по умолчанию принимается заявление о невиновности.

Эти слова были встречены бурным возмущением среди публики. Вонвальт терпеливо ждал, пока уляжется гул. Наконец-то воцарилась тишина.

— Милорд регент, – обратилась блюстительница к Вонвальту, – вы можете высказаться.

Вонвальт поднялся. В зале стояла полная тишина. Прежде ничего подобного не случалось. Никто не знал, чего ждать.

— Принципы, – произнес он, обращаясь к присяжным. Он положил одну руку на свод Неманских догматов, расставив пальцы, словно опираясь на него. Другая рука была вытянута вперед, большой и указательный пальцы сомкнуты. В тот момент он походил скорее на профессора, чем на служителя закона. – Сегодня, дамы и господа, мне бы хотелось поговорить о принципах. Ведь принципы окружают нас повсюду. Само наше общество, иерархия императоров, сенаторов, лордов и простых людей, все построено на принципах. Наше взаимодействие друг с другом строится на них же. Язык есть не что иное, как построенная на принципах последовательность звуков, которые мы произносим и которым придаем значение.