Книга Испытание империи, страница 51 – Ричард Суон

— Мисс Седанка, вас ожидают, – вежливо произнес слуга через дверь.

— Иду, – заспанно отозвалась я.

Я вспотела, и у меня пересохло во рту.

Когда я наконец пришла в себя и спустилась вниз, то обнаружила, что Вонвальт, сэр Анцо и фон Остерлен готовятся к выходу.

— Что происходит? – спросила я.

— Мы идем к Спирит-рад, – ответил сэр Анцо.

— Сейчас?

— Да. Нет смысла откладывать, – сказал Вонвальт.

— Я говорила, что не хочу участвовать в этом, – напомнила я.

— Никто не хочет! – рявкнула фон Остерлен. – Соберись, девочка.

— Когда это вы переменили свое мнение? – огрызнулась я. На меня вдруг накатила волна злости.

Фон Остерлен застыла на месте. Для нее – как и для остальных – эта вспышка с моей стороны стала неожиданностью.

— Что ж, – проговорила она в повисшей тишине, избегая моего взгляда. Голос ее был исполнен горечи. – Днем сэр Конрад как мог попытался убедить в необходимости этого предприятия.

— Что б вас… – проворчала я.

Но мне уже стало стыдно за собственную резкость, и я была рада, что спор на этом прекратился.

— Хелена, ты сама прекрасно знаешь, у нас нет времени на эти спектакли, – устало произнес Вонвальт, но прозвучало это натянуто. – Без вас у меня ничего не выйдет, – он постучал себя по груди. – Наберитесь мужества.

Тем самым он, сам того не желая, напомнил о метке Эгракса у меня под ключицей. Возможно, это было частью его непостижимого плана? Я была фигурой на бесплотной доске, и предстоящая встреча со Спирит-рад – лишь очередной ход? Мне вдруг стало любопытно, что такого Вонвальт сказал фон Остерлен. Был он при этом настойчив или подбирал слова аккуратно? Обращался к ее чувству логики? Политическому прагматизму? Или подобрал аргументы, взывавшие к ее благочестию? Я представила, как он читает ей нотации, как тогда в Хаунерсхайме. Напоминает, как важно отбросить на время высокие идеалы. Прибегает к фразам, что давно стали для него избитыми: каменное сердце, суровые деяния в суровые времена, неоднозначные вопросы и неоднозначные ответы. Уступила ли фон Остерлен потому, что приняла его доводы, или ей просто надоели его речи?

Так или иначе, я лишилась своего единственного союзника, а вместе с ним пропало и желание спорить. Вонвальт еще мог держать меня в подчинении – не буквально, Голосом Императора, но эмоционально. Хоть пропасть между нами росла, я по-прежнему оставалась в его власти. Кроме того, хоть и в глубине души, но я чувствовала то же, что и Вонвальт: для терзаний и сомнений не было места. И, чтобы выжить, мы должны быть готовы окунуться в грязь этого мира, с осознанием, что лучше замараться, но победить, чем проиграть, оставшись с чистыми руками. Что прибегнуть к методам и орудиям нашего противника будет правильно, если это делается ради высшего блага. Это была наша жертва. Мы поступались собственными душами, чтобы другие могли смотреть на мир взором, не замутненным нравственными коллизиями.

Как бы там ни было, я понимала, что, если бы отказалась идти, они бы пошли и без меня. Тогда наши пути разошлись бы окончательно. О таком я не могла и помыслить.

— Ладно, – сказала я.

— Ладно? – переспросил Вонвальт.

— Ну да. Разве есть выбор?

Вонвальт раскрыл было рот, но ничего не сказал. Затем повернулся к сэру Анцо:

— Что ж, идемте.

* * *

Мы разместились в той же повозке, что и днем, и отправились в Порт-Талаку. Наш путь лежал на запад, через множество протоков Яро. Город поражал своей архитектурой. Его геометрические формы вкупе с висячими садами и каменными идолами складывались в одну гигантскую пирамиду, словно сам город был метахрамом.