Книга Танец теней, страница 134 – Гурав Моханти

Эта глава завершилась после того, как Семеро бесцеремонно выгрузили в их веселую банду Масху, дабы они с ее помощью нашли Сына Тьмы. Изначально Паршурам держался в стороне от Масхи, считая ее обузой, но в первый же день Масха начала предсказывать и произнесла Айран Мачил. С тех пор Паршурам словно бы даже полюбил ее, и все его тренировки с Налой остались лишь в воспоминаниях.

Нала повернулась и посмотрела на Масху с радушием работорговца. Не то чтобы ее присутствие тяготило. Масха даже согласилась на уговоры Налы не зацикливаться на воспоминаниях о днях, проведенных с Упави, приятелем Налы в Меру, точнее, о тех днях, когда Упави направили в Черный Орден. Эти воспоминания Налы в Меру всплывали всякий раз, когда Масха заговаривала об Упави, особенно о том, как они изображали его похороны в связи с его отправкой в Дом Оракулов. О, как они смеялись над бледным как смерть лицом Упави, когда встретили Сестру Милосердия. В то время Нала понятия не имела, что эти похороны предсказали ее собственную мрачную судьбу. Теперь Масха, помнящая об этих ужасах, хранила почтительное молчание по этому поводу, за что Нала была ей благодарна.

Основным недостатком Масхи было то, что она, казалось, не собиралась, как Нала, тосковать по своей несчастной жизни. Пусть Масха и стала свидетельницей того, как ее отец сгорел заживо, всю свою жизнь терпела пытки, полную изоляцию и накачивание наркотиками, а теперь еще и была вынуждена путешествовать с убийцей и его угрюмой ученицей – никто не обвинил бы Масху в том, что она недовольна жизнью. Эта девушка казалась воплощением солнца и счастья, как будто она жила прекраснейшей из жизней. Нала ненавидела Масху за то, что, когда ученица ачарьи глядела на Оракула, ей начинало казаться, что сама Нала слишком уж драматизирует случившиеся с ней трагедии.

Нале хотелось, чтобы вокруг нее были лишь хмурые лица, и сейчас ей казалось, что не только Масха, но и все вокруг нее вели себя так, словно каждый день дарят цветы беднякам, весело прыгают под дождем и выводят жен на прогулку – хотя вроде бы должны их убивать и тайком хоронить на болотах. За прошедшую неделю Нала уже трижды загоняла скучающих кошек, занимавшихся своими делами, на деревья, так что хвостатым тварям поневоле приходилось задуматься о собственной смертности. А еще она ударила дубинкой по голове мальчика, который спросил ее, не хочет ли она поиграть, и уточнила, знает ли он, что однажды он умрет и тогда никто его не вспомнит.

Лежащая на полу Масха застонала. И это было сигналом к действию. Нала вытерла две дорожки крови, текущие из ноздрей Масхи, и, уже не в первый раз, уставилась на шрамы Масхи, расползающиеся по ее лицу подобно рекам на карте. Нала уже неоднократно пыталась убедить Масху замазать их красками, но та все несла какую-то чушь о том, что свет может очистить душу, только пойдя через открытые раны. Нала взглянула на провалы, разбегающиеся по ее собственному телу. Ее шрамы были лишь воспоминанием о том, как было больно. Объяснять это Масхе было бесполезно, потому что та воспринимала шрамы как память о том, как она исцелилась.

Да чего еще можно ждать от ребенка? «Река не такая синяя, как изображают художники на рисунках! Трава здесь такая высокая! Посмотри, как скачут лошади! Все так увлекательно!» – Стоило Масхе выйти из своего дурмана, и она разглядывала все вокруг с раздражающим Налу энтузиазмом дурного щенка.