Книга Танец теней, страница 397 – Гурав Моханти

У Дантавакры перехватило горло. Яркое воображение стало его проклятием.

Ужас окончательно сковал его тело, слившись с болью в раненом плече. Только этим можно было объяснить, что, как бы он ни пытался пошевелить ногами, стиснуть зубы, взмахнуть руками, он не мог. Его парализовал ужас. Найди в себе ярость, сказал он себе, найди в себе ярость, и она направит тебя. Подари ему смерть, которой позавидуют лучшие из палачей Ямы.

Но найти эту ярость в своей душе он не мог. Он попытался представить перед собой Ваури, надеясь, что хоть это поможет зародиться гневу, но иногда никакая провокация не помогает преодолеть море горя.

Дантавакра лежал у руля побежденный.

— Я проклинаю тебя! Твое тело пожрут тысячи личинок и ты подохнешь, чувствуя это! – Он так надеялся, что этого будет достаточно, он так надеялся, что его проклятие будет достаточно сильным, чтобы оказаться Осколком. Но если бы это было так, он бы уже не дышал.

— Размеренная жизнь не создает атмана, который нужен, чтобы проклясть Осколками, парнишка. Почему все хорошие фехтовальщики всегда такие идиоты?

Дантавакра пропустил это мимо ушей, впервые осознав, что если его это так задело, то что же чувствовала Вахура?! А она все еще стояла, застыв на месте, опустив глаза и уставившись на затылок своей младшей сестры. Дантавакра открыл рот, но не произнес ни слова, ибо он осознал, что горе на вкус похоже на страх.

Вахура открыла глаза, но они были слепы. Слепы от проносившихся перед нею видений того, что было, что есть и того, что могло бы быть. Она смутно осознавала, что вот шевелятся чьи-то рты, сплетая ужасные истории о том, что случилось с бедолагой Багром, сошедшим с ума из-за нее, из-за бедных йогинь, которые помогли ей и погибли из-за нее. Она задавалась вопросом, не пала ли в конце концов из-за неуместного доверия к библиотекарше и старая Асшай. Однако ни одна мысль о сестре не могла вырваться из тюрьмы ее разума. Была ли это та самая истерика, о которой она читала? Ощущение было странным. На нее словно обрушивалась бесконечная волна ужаса, прижимая ее тело к земле. И эта волна падала бесконечно, сдирая плоть с ее костей. Почему она не умерла? Прилив был тихим и оглушительным, полным крови и улыбок, распахнутых ртов и безмолвных криков – и все это одновременно.

Она смутно осознавала, что из ее открытого рта капает слюна, попадая прямо на голову сестры, на копну рыжих волос, заплетенных так же, как у нее, – только не в одну косу, а в две, – они лежали поверх повязки, и узелок на ней был совсем не таким, как завязала мать. Вахура даже не поняла, когда ее вырвало. Но даже пустой желудок не принес облегчения.

— Царевна Вахура необычно молчалива сегодня. С вами все в порядке? – Сочащийся злобой голос вернул ее к действительности, спас от погибели море собственных мыслей.

Вахура подняла голову, уставившись на ачарью. Ее глаза блестели битым стеклом ярости. Она раздвинула губы, изобразив мертвую улыбку, и медленно подняла голову Ваури, повернув ее лицом к ачарье.

А затем сняла повязку.

Мати прикрыла глаза рукой, сама не зная, может ли ладонь защитить от чумы. Лично она не чувствовала никакой разницы. Обычную ярость и дискомфорт беременной женщины, вышвырнутой с летающего корабля. Но глаза ведь не могут посмотреть сами на себя. Откуда ей знать, изменился ли цвет ее глаз? Вдобавок она не могла просто спросить об этом Дантавакру или Вахуру. Эти придурки по-прежнему находились на хранителе ветра, думая, наверное, лишь о том, как спустить эту пакость вниз.