Книга Танец теней, страница 412 – Гурав Моханти

Но когда он узнал, что последний дракон в мире бесплоден, он почувствовал себя так, будто ему вогнали кол в сердце. Размножение было невозможно – и потому всем правили этралы. Они, конечно, признали, что вклад Чалаккхи был весьма грандиозен, но с точки зрения реальной ценности он был столь же бесполезен, как и дракон.

Дурьодхана изо всех сил старался не обращать внимания на маячивший в поле зрения шест, но поделать ничего не мог. Он просто не мог отвести от него взгляд. На этом шесте, измученный и истекающий кровью, был распят его единственный друг. А значит, у Дурьодханы не было выбора, кроме как выиграть состязание и упросить императора отпустить Карну.

Дурьодхане безумно хотелось спасти Карну – для того, чтобы он мог распять его собственными руками. Потому что ни в одном из миров идея сбросить друга с башни в реку не могла быть признана хорошей. Стараясь не ступать на пострадавшую при падении ногу, Дурьодхана бежал в десяти шагах позади магадхского рыцаря с мечом. Самому Дурьодхане постоянно приходилось напоминать себе, что в руке у него было копье – то самое, что сунули ему в руку распорядители, – потому что пальцы его после внезапного купания в реке все еще не избавились от онемения.

Собрав вокруг себя нескольких сражающихся, он заставил отступить их к стене. Пока волки не увидят в них угрозы, они не нападут. Волки жаждут еды, а не резни. А значит, можно будет привести свой план в действие.

Ибо после того, как его признали виновным в шпионаже на основании грязной лжи Минакши, и приговорили его к испытанию сражением на арене, Дурьодхана начал вынашивать грандиозные замыслы. Ничто не может быть выше законов, закрепленных в Кодексах. С другой стороны, ничто не могло быть дальше от цивилизации, чем Юг. Люди здесь столь жаждали крови, что они уже не различали черное и белое. Как же глуп был Союз, когда ошибочно принял эту жажду крови за признак возвышения Унни Этрал. Боги не были причиной насилия, они были лишь оправданием.

Отбросив свои мысли, Дурьодхана приказал наиболее гибким солдатам своего нового «отряда» пытаться бить волков снизу, а самым крепким – целиться врагам в шею. И пусть немногие стремились выполнять приказы незнакомца, но в гладиаторских боях, как в спорах знатоков, все решает напор.

— Встать и ударить!

Стоявшие за ним две женщины-копейщицы, судя по всему пьяные, повторили его призыв:

— Встать и ударить!

И вот Дурьодхана повернулся лицом к волкам, что были ни в чем не виноваты, и слова закона, справедливости, порядка застыли у него в глотке. Ибо, если ему придется сейчас убивать невинных, он это сделает. Даже если это будет означать попрание Кодексов. Даже если это будет означать уничтожение несчастных животных, которые не питали к нему злобы. Ибо когда дело касалось Карны… а на хер тот закон.

Димвак был ракхджаем, Человеком Закона, и сколь искусен он был в орудовании боевым топором, столь и покорен он был дисциплине, но, участвуя в состязании, он безо всякого спиртного становился столь же пьян, как и кшарии, что с воем следили за битвой с галереи. Его не волновало, что этралы ввели в благородный спорт зверей. Его не мучило, что гладиаторам приходилось драться на дуэли, пока вокруг стонали распятые мужчины, женщины и дети, ибо кодекс воинов был таков, что они страдали молча. И они выживали, через что бы им ни приходилось пройти, как бы ни страдали их душа и тело. Они сражались, чтобы почтить залитые кровью пески арены.