Книга Брабантский мастер Иероним Босх, страница 48 – Дмитрий Овсянников

— Но о чем ты хотел говорить, отец? – с недоумением спросил Йерун. Он, хоть и знал, что отец не бывает резок с сыновьями, не ожидал спокойствия и мягкости сейчас.

— Я уже сказал, что думаю об этой истории я. – Мастер Антоний снял берет, и холодный ветер не замедлил вцепиться в его длинные седеющие волосы. – Люди же думают о подобных вещах гораздо грубее. И злее.

— Но почему?

— Потому что научены этому с малых лет. Прелюбодеяние – грех и порицается церковью. И вряд ли кто-то захочет разбираться, двигала вами любовь или же низкая похоть – церковь не делает различий. Хотя, сын мой, я считаю это большой ошибкой со стороны церкви, но об этом – никому, слышишь? Сказавшего такое на людях объявят еретиком.

— Что ты хочешь сказать?

— То, о чем не расскажут ни в церкви, ни в Братстве Богоматери, где я имею честь состоять. Говорить о таких вещах – дело ближайших друзей или родных, если есть между ними доверие и любовь. Для начала то, что прелюбодеяние не чета убийству. Его совершают многие, часто и охотно. Ведь сказал Иисус: «Кто без греха, пусть первым бросит камень» – и камень не бросил ни один. Но со времен Иисуса, а может, и раньше толпа всегда любила побивать камнями тех, кто имел неосторожность попасться. Это возвышает людей прежде всего в собственных глазах. Человек думает, вот он – грешник, достойный людской и Божьей кары. И втайне понимает, что на месте осужденного мог быть он сам. И радуется, что вышло иначе.

Помолчав немного, отец продолжил:

— В конце концов, в этом нет ничего удивительного. Веками сильнейшие умы состязались, бичуя грехи и пороки, изобретая все более ужасные кары для грешников. Бичуют многое – зачастую то, что не зло по сути своей. И до сих пор никто не взялся оправдать хоть ту же любовь.

— Но как же истории о любви рыцарей, о Тристане, о Ланселоте?

— То рыцари, не путай их с мастеровыми, Йерун! Что позволено Юпитеру, не дано быку. И даже рыцари поплатились за любовь к чужим женам – в тех же сказках. О людях попроще и говорить нечего. А ведь любовь стоит у истоков жизни и дана свыше. Рассуди Творец иначе, он бы не создал Еву.

— Так ты не осуждаешь меня, отец?

— Не осуждаю, Йерун. Я ведь даже не знаю, есть ли за что осуждать, только догадываюсь. А кроме меня, не догадывается никто. Пожалуй, знает Бригитта, но она сохранит тайну. Я видел ее, и сомневаться в ней не приходится. И я не собираюсь выспрашивать. Но иное дело – чужие люди. Вздорные слухи могут быть опаснее клинка. Обрастая небылицами, они способны раздавить не то что одного человека – целое семейство! Если поползут слухи о том, что младший ван Акен наставил рога заказчику, – хотя бы слухи! – от нас начнут шарахаться соседи. Даже если обвинение не подтвердится. Нам всем, чего доброго, придется менять город, понимаешь?

— Дед пришел в Босх из Аахена!

— Он был молод и шел налегке, Йерун. К тому же в тогдашнем Босхе не было других умелых художников, и он не сомневался, что легко найдет себе работу.

Мастер Антоний умолк – ему хотелось, чтобы младший сын успел обдумать услышанное. Он понимал, что любой ван Акен терпелив и рассудителен – даже такой непоседа, как Йерун, легче примет нужное решение, если не мешать ему лишними словами. Нужно только спокойствие и доверие – во втором недостатка не было, ради первого отец и сын удалились за городскую стену.