Книга Брабантский мастер Иероним Босх, страница 61 – Дмитрий Овсянников

Узнав возраст Йеруна, Штосс первым делом произвел в уме несложные расчеты и радостно объявил, что в тот самый год, когда родился Йерун, а именно в год 1450-й от Рождества Христова, ожидалось наступление конца света.

— Совершенно верно, – усмехнулся юноша. – И с тех пор за восемнадцать с небольшим лет он наступал четырежды, если только я ничего не упустил.

— Ты не понимаешь! – Богослов посмотрел на Йеруна как на несмышленыша. – Конец света не наступает в одночасье! Он уже идет, только мы не замечаем этого!

Дальше Штосс принялся с упоением расписывать знаки начала конца. На свое счастье, Йерун пропустил большую часть мимо ушей, быстро запутавшись в названиях городов и титулах воюющих сеньоров, а также в именах настоятелей монастырей, предавшихся грехам. Вскоре они достигли селения, где и остановились на ночлег. Богослов нашел себе занятие, и Йеруну так и не довелось узнать точную дату завершения конца света. Ясно было только, что начался он аккурат в год рождения младшего сына мастера Антония ван Акена.

В другой раз Йерун решил показать Штоссу свои рисунки – те, что он взял с собой, направляясь к своему дяде и будущему учителю, знаменитому художнику из Брюгге. Прежде Йерун уже пробовал познакомить со своим умением возчиков, но те остались равнодушными.

— Нарисовал бы ты, что ли, пиво и рульку, – протянул Пит.

— А что с них проку-то? Все равно съесть нельзя, – сказал как отрезал Клаас.

Огорчившись, Йерун оставил все попытки расшевелить возчиков и вздумал поделиться с богословом. Тот заинтересовался, правда на свой лад.

Дело в том, что Каспар Штосс, хоть и был уже немолод и образован лучше малограмотных возчиков, и даже имел степень бакалавра теологии, в искусстве смыслил мало. Несмотря на обширные знания – ученый книжник не мог не набраться их по самой природе своего занятия, – он обладал довольно узким кругом интересов. И довольно скромным достатком. Десятилетия изучения высоких материй и одновременно тяжелой погони за всем тем, без чего человеку не прожить, сделали Штосса скаредным. Даже в далекий и небезопасный путь он отправился один из соображений экономии, пусть и неоправданной. Скаредным Штосс был не только на деньги, но и на широту мысли, без которой то или иное явление можно рассмотреть только с одной стороны, да и то кем-то однажды указанной. А человек, скупой на широту мысли, скуп и на доброе слово. Куда проще оказалось иметь одно-единственное собственное суждение и прикладывать его ко всему, что встретишь. Не находя, что сказать о рисунках Йеруна, богослов решил, что ни за что на свете не ударит в грязь лицом перед малознакомым юношей из Брабанта. Достаточно держаться поважнее да показать себя знатоком.

— Знаешь ли ты, дорогой Йерун, – заговорил богослов, пристально рассматривая рисунки. – Что означают цветы, фрукты, птицы? Те, что ты рисуешь с таким удовольствием? Все это – сплошь символы тщеты, греха и порока! – значительным тоном завершил он.

— Почему вы так думаете? – Йерун даже не возмутился, настолько сильным было его удивление.

— Цветы означают непостоянство, – пояснил немец. – Их красота обманчива, сегодня она есть, а завтра – пфуй! – она осыпается, и вот она – сор, который только смести да выбросить за порог. Следовательно, цветы тщетны. То же касается и фруктов, и ягод. Их сладость скоротечна, они не способны дать человеку насыщения. В этом тщета всего того, что глупцы полагают радостью и наслаждением. Мой тебе совет, господин художник, когда соберешься рисовать что-либо тщетное либо греховное, изукрась его цветами или ягодами.