Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 106 – Дмитрий Овсянников

— Взять хотя бы тот же немецкий романтизм с его волшебными замками и рыцарями. – Савва Иванович говорил теперь вдохновенно, широко размахивая руками, так, будто перед ним стоял не один-единственный слушатель, но не меньше сотни. – А доводилось вам видеть настоящий, не волшебный замок – свидетель рыцарских времен?

— Да хотя бы в Выборге, – кивнул Врубель. – Суровое творение, более похожее на тюрьму.

— Тюрьма и есть, – кивнул Мамонтов. – А изначально, да, замок. Самый настоящий рыцарский замок. Но штука-то в том, что при слове «замок» многим представится нечто вроде Нойшванштайна, что в Баварии!

— Не бывал, – помотал головой Врубель.

— Под впечатлением от Нойшванштайна и его окрестностей Чайковский сочинил свой балет «Лебединое озеро». Нойшванштайн – чистейшей воды новодел текущего столетия, но, надо признать, новодел красивейший. Или взять Италию со всем искусством эпохи Ренессанса. Ведь итальянцев, пожалуй, знают в мире именно благодаря этому!

— Все так. Или взять хотя бы Вальтера Скотта. Ведь в отличие от Италии Шотландия не может похвалиться особенными шедеврами изобразительного искусства. Но каков шотландский романтизм!

— И это тоже. Так отчего бы нам не создать, в конце-то концов, свой собственный, русский романтизм? Тем паче и в верхах тяготеют именно к нему! К особенному русскому стилю! Но полно, я увлекся. Русский романтизм – тема для отдельного разговора. Его нельзя просто так взять и сотворить по заказу. Да и по нескольким заказам тоже.

— Вы говорили о декоративно-прикладном искусстве, – напомнил Врубель.

— Да, непременно. – Савва Иванович поднялся на крыльцо мастерской и распахнул дверь, приглашая гостя войти. – Так вот, мысль моя в том, чтобы соединить искусство и ремесло. Собственно, этим занимались и занимаются многие народные умельцы. Но образованные художники, насколько мне известно, еще только начали задумываться об этом. И мое вам предложение, пожалуй, будет неожиданным.

— Я сам та еще неожиданность, – отозвался Врубель.

— Могли бы вы возглавить работу моей гончарной мастерской? В будущем я сделаю из нее завод керамических декораций. Но нужен мастер-художник. Многие из моих друзей балуются здесь время от времени глиной и глазурью, но именно что балуются. А нужно взяться за дело увлеченно. Проникнуться им, потому как задач накопилось множество, и это только начало. Вы много времени проводили здесь, работая с Дрюшей, земля ему пухом… Я не всегда могу понять ваши работы, но всякий раз вижу в них что-то особенное.

— Я не обучался керамике, вы ведь помните, что я живописец по образованию и профессии, – отвечал Врубель. – Но отчего бы не попробовать? Мне всегда хотелось передать форму в полном объеме. Глина и глазурь подходят для этого в большей степени, чем холст и краска.

— Вот и прекрасно, Михаил Александрович. С этого дня вы можете считать, что мастерская в вашем полном распоряжении, если, конечно, у вас нет других планов в Москве.

* * *

Особенных планов у Врубеля не было. Он уже попытал счастья в Первопрестольной, заработал небольшие деньги и обидное прозвище «декадент». Но дело здесь было не в этом. После «Демона сидящего», после цикла иллюстраций к Лермонтову художник не без удивления заметил, что начал утомляться от рисунка и живописи, своих естественных и, казалось бы, любимых занятий. Даже оформление домашних спектаклей в доме Мамонтовых забирало куда больше сил, чем хотелось бы.