Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 117 – Дмитрий Овсянников

Спокойный, элегантно одетый, говорящий по-русски легко и правильно, хотя и с заметным итальянским акцентом, – таким увидел Александра Антоновича Врубель. В то, что от пожилого академика можно перенять лишь хорошее, верилось с первого взгляда. В то, что Риццони способен свирепствовать, не верилось совершенно. Единственной странностью Риццони Врубелю показалось то, что академик отказывался пить вино – даже за ужином.

— Все знают, что древние боги эллинов и римлян уступили место Иисусу Назареянину, – пояснил Риццони. – Все, кроме Бахуса, тот остался на своем месте. Бьюсь об заклад, он просто напился по привычке и проспал исход старых богов! Я затрудняюсь сказать, которая из девяти муз, рожденных Мнемозиной, отвечала за искусство живописи – древние авторы об этом умалчивают, – но она точно не в ладах с Бахусом. Скажу вам по секрету, остальные тоже не слишком рады его присутствию!

«Вот это да! – подумал про себя Врубель. – Ну и сглупил бы я, заявившись к Риццони знакомиться с бутылкой сухого красного, как до этого к Сведомским! Он бы, пожалуй, выгнал меня взашей!»

Врубель перебрался работать в мастерскую Риццони и только тогда понял, чем тот отличается от профессора Чистякова. Риццони не дразнил, низводя от сложных задач к простым, не сыпал прибаутками и в целом оказался довольно молчалив, чего Врубель никак не ожидал от итальянца. В свое время Врубель, давая уроки рисования и живописи, затруднялся объяснить ученику свое видение и тогда демонстрировал его наглядно – садился на место ученика и переписывал его работу по-своему. Риццони не делал и этого – быть может, он понимал, что имеет дело не со студентом.

— Вы уже владеете всеми навыками рисунка и живописи, Михаил Александрович, – сказал он. – Мне нечего добавить к тому, что заложил в вас Павел Петрович, и к тому, что с тех пор наработали вы сами. Но это – лишь инструментарий, хотя и более сложный, чем краски, карандаши и кисти. Теперь важно не забывать пользоваться всем этим как следует!

Риццони писал жанровые сцены – на картинах небольшого размера четко выписанные люди напоминали фотографию, только яркую, цветную, а не привычную черно-белую. В другой раз Врубель высмеял бы подобный подход – но только не сейчас. И во всяком случае, не тогда, когда его придерживался Риццони. В этом не было ничего загадочного – сама манера Риццони работать вызывала уважение. Риццони не ждал порыва, а приступал к работе спокойно, даже буднично – так занимаются тем, без чего просто невозможна сама жизнь. Здесь даже не приходилось говорить о дисциплине – ради ее соблюдения человека часто отрывают от того, что предпочел бы он сам. Риццони же с самого начала отдавал предпочтение живописи. Он жил ею, каждый день жил так, как Врубель – только во время приливов вдохновения, за которыми следовал спад.

Риццони не терпел, когда кто-то вмешивался в его процесс работы, и сам не вмешивался в чужой. Чего он требовал, так это самой работы. Работы по его примеру.

И здесь Риццони готов был прибегнуть к той самой дисциплине. Тогда добродушный пожилой художник внезапно проявлял неслыханную твердость. С такой дисциплиной Врубель не сталкивался много лет – кажется, последний раз в армии.

— Вы опоздали, – замечал Риццони утром, когда Врубель только переступал порог мастерской и успевал поздороваться.