Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 93 – Дмитрий Овсянников

Московский купец оказался совершенно не похож на бородатого угрюмца из пьес Островского. Наоборот, он демонстрировал замечательный кругозор, пусть не такой широкий, как, например, у профессора Прахова. Зато Мамонтов поражал жизнелюбием и энергией. Могучий, наделенный басовитым голосом, необычайно быстрый в движениях, Савва Иванович как будто сам излучал энергию. Казалось, рядом с ним затосковать невозможно. И, что самое приятное, появлялось желание творить – хоть прямо сейчас.

— Я наслышан о вас, Михаил Александрович! Андрей рассказывал о ваших работах в храмах Киева. Выходит, вы – непревзойденный знаток римского и византийского искусства?

— Пожалуй, назвать меня непревзойденным знатоком – слишком громко. Ведь я художник, а не историк искусств. Но я изучал византийское искусство по собранию Адриана Викторовича Прахова, а также в Равенне и Венеции – без этого работа с росписью храмов, древних или новых, была бы невозможна. И узнал немало, Савва Иванович.

— Что ж, многие знания только на пользу человеку искусства! В конце концов, именно знания питают фантазию!

— Да, совершенно верно, – согласился Врубель.

— Верно, и вы после работ на религиозные сюжеты не будете против обратиться к сюжетам фантастическим? – поинтересовался Мамонтов, указывая на «Ковер-самолет».

— Почему бы и нет? – улыбнулся художник.

Про себя Врубель отметил, что не признал бы картину Васнецова фантастической – настолько натурально был изображен сказочный сюжет. Иван-царевич летел прямо на зрителя, и ветер раздувал края чудесного ковра. Это производило впечатление столь живое, как будто герой вот-вот вырвется с холста и умчится вдаль, обдавая порывами ветра изумленную публику. В Киеве Врубель нередко писал ковры, с удовольствием выводя сложнейшие узоры, но ему ни разу не пришло на ум отправить ковер в полет. Идея оказалась неожиданной и заставила задуматься.

— Михаил Александрович? – Голос Мамонтова вернул художника на землю.

— Да, впечатляет! – Врубель неохотно отвернулся от картины Васнецова.

— Согласен! – прогудел Мамонтов. – Вы так замерли перед ней, что слова оказались излишни! Можете себе вообразить, когда картина была закончена, она не получила одобрения! Признаюсь, я даже рад этому – такое чудо не грех сохранить для себя и своих близких! Так вот, дирекция железной дороги отказалась от нее. Знаете, почему?

— Могу предположить, что сказочный сюжет сочли несерьезным?

— Именно! Вот это, Михаил Александрович, уже стоит назвать фантастикой, хотя и нехорошей! Те, кому следует первыми взглянуть за грань обыденности и открыть новые горизонты, опасаются сделать это! Полагают сказку побегом от действительности!

— Это ошибочное мнение. Полагаю, со временем оно переменится.

— Для этого нужно работать! Работать много и усердно, и не мне одному, но множеству людей искусства. Желательно – работать сообща. Постепенно они смогут изменить общественное мнение.

Врубель кивнул, соглашаясь.

— Меня за такие взгляды, а я не скрываю их, называют затейником и фантазером, – продолжал Мамонтов. – Считают несерьезным человеком! А я скажу, что ни искусство, ни даже ремесло без затей и фантазии невозможно!

— Вы правы, Савва Иванович.

— Однако полно о картинах, – сказал Мамонтов. – Я хотел бы показать вам, господа, одну замечательную, на мой взгляд, скульптуру из тех, что изваяли не так давно. Прошу вас.