Книга Дедушка влюбился, страница 129 – Юрий Поляков

Мы стали видеться, и пришлось найти в глубинах «мойдодыра» пузырек с остатками старого-доброго One man show, одухотворявшего еще советских плейбоев. Птица-Говорун искала надежного юриста, дешевых риелторов, антикваров: от покойной бабушки Клары осталась красная мебель, много авангардного фарфора, ювелирка, картины Клевера и Клюна. Чужие заботы выбили меня из колеи, и я забыл вовремя позвонить альтистке, чтобы напомнить о себе. Чем это закончилось, теперь ясно…

Весь гардероб легендарной летчицы, от мундиров до вечерних платьев, включая медали (ордена внучка оставила себе на память), оптом взяла фирма «Бутафор-премьер», скупающая предметы быта разных эпох и потом за хорошие деньги сдающая их в прокат съемочным группам. Допустим, ты делаешь фильм про страшные тридцатые годы, и там есть сцена, когда банда отвратительных чекистов без ордера врывается в квартиру честного беспартийного инженера, непременно еврея, избивает беднягу и, скрутив, уводит на Лубянку, а пятилетний сын бежит за отцом в прихожую, волоча за собой плюшевого мишку, и рыдает: «Папа, папа, когда ты вернешься?!» – «Через десять лет без права переписки!» – гогочет в ответ сержант НКВД с рожей деревенского забулдыги. Так вот, на огромном складе «Бутафор-премьера» в Одинцове вам подберут именно такого плюшевого медвежонка, какие продавались в «Мосторге» в середине тридцатых годов. Верность Истории прежде всего!

Живопись помог пристроить Абрамцев, у него оказались большие связи среди галеристов. Беспредметного Ивана Клюна, наставника Малевича, оторвала Мулова, а проплатил колбасный король Дадаян: в его изделиях был найдет крысиный хвостик, о чем Сенсею на ежегодной прямой линии доложил бдительный активист «Народного Дозора». Бабушкины украшения оптом, за исключением фамильного перстня с сапфиром, взяла жена бывшего вице-премьера, отошедшего от государственных дел примерно по тем же причинам, по каким отваливается, насосавшись вдоволь, медицинская пиявка. Мебель закупил один лихой генерал, отвечавший в армии за сухпайки.

В перерывах между деловой суетой Птица-Говорун на скрипучей бабушкиной кровати дарила мне «сближенье тел и лона содроганье» (Эфрос). Лина в подушку тараторила что-то про изуродованную архитектуру Москвы и вероломно захваченный Крым, а я, словно кроманьонец, добывал оргазм трением, озирая с командной позиции, как пустеет помещение, еще недавно забитое вещами, и в который раз забывая позвонить Даниловой, чтобы сказаться больным, но жаждущим встречи. Взаимность питается нежностью и враньем. Мог бы найти время и для альтистки, ведь Слава этим летом меня не тревожила, отбыв в Будву, там на берегу моря у них с Геной скромная вилла.

Лина, озверев от духа наживы и стяжания, требовала, чтобы я непременно присутствовал при общении с покупателями, а торговалась она виртуозно, как на Центральном рынке, что шумел некогда возле Старого цирка на Цветном бульваре, где грузин было больше, чем в Тбилиси. В мою задачу входило возвращать от лифта на Полянке и от калитки в Кратове приобретателей, возмущенных жадностью хозяйки. Наконец дачу под снос купил сенатор от Земли Санникова, а квартиру директор академического театра Курц – человек по-своему редкостный: придя руководителем в очередное зрелищное учреждение, он тут же его закрывал, отправлял труппу играть на сцену какого-нибудь отдаленного клуба, начинал долгий и дорогостоящий ремонт, а закончив и озолотившись, подыскивал себе новое поприще для реконструкции.