Книга Дедушка влюбился, страница 143 – Юрий Поляков

Авиабилеты в цивилизованные страны на ближайшие дни были мгновенно раскуплены и забронированы. Цены за перелеты подскочили в разы. Станцию «Арбатская» временно закрыли. Роз-Мари позвонила и срочно вызвала меня на работу, хотя был выходной: Дон приказал с колес готовить спецвыпуск передачи «Культ-сенсация!». Жеребкова нашла в Канаде дочь художника, участвовавшего в создании панно, а для оживляжа привлекли коллекционера Драпкина, посвятившего жизнь поискам золотой пуговицы, срезанной с мундира Сталина одним из офицеров, выносивших тело вождя из Мавзолея для последующего предания земле.

— Сева, мухой сюда! Эфир через два часа! – кричала она в трубку.

Ради этого убрали из сетки передачу зануды Клязьмина «Книгочай», шедшую, понятно, в записи. Я начал быстро одеваться, чтобы ехать в Дом под Овном.

— Неужели так хороша, что даже в выходной день дома усидеть не можешь? – с улыбкой гюрзы спросила Инь.

— Это не то, что ты подумала! Не дают старику мне покоя… – на редкость искренне ответил я, так как планировал весь день полежать на диване с «Дневником писателя» Достоевского.

— Ну, пеняй на себя, олд мен! – Она зачем-то рьяно взялась за английский язык, который если и нужен, то лишь для того, чтобы читать московские вывески.

А раньше, заподозрив меня в неверности, Инь могла неделями дуться или же грозить местью в виде изощренной измены, подробности которой, разумеется, для меня останутся тайной, а ревнивое воображение, рождающее чудовищ, и есть самое жуткое наказание блудным мужьям. Но вот уже лет десять Инь не пугает меня рогами, ветвистыми, как у Великого Оленя из северного эпоса чукчей, зато пророчит одинокую старость, когда и воды-то подать мне будет некому. Я отшучиваюсь, мол, закажу автопоилку, запитанную от водопровода.

…В назначенный час я влетел в гримерку и переоделся для эфира. Когда Маша, подгоняемая Роз-Мари, уже дорисовывала меня, в комнату ворвался Дон.

— Ригин, – произнес он строго. – Ты любишь Сталина?

— Скорее да, чем нет…

— Следовало ожидать. Это все влияние Шуринова. Знаешь, я и сам при всех его кровавых перегибах отношусь к нему с определенным уважением. Увы, он – это наша история. – В минуты принятия важных решений БЛД говорил исключительно штампами, освобождая мозг для интенсивной аналитической работы. – Но прошу тебя, не надо фанатизма в кадре! Да еще эта идиотская пуговица! За каким лешим она нам нужна? Ваш Драпкин похож на сумасшедшего старьевщика.

— Скорее, на Пуговичника из «Пер Гюнта», – не согласился я.

— Иди к черту!

— Дочка монументалиста оказалась редкой дурой, – объяснила Галя, – и по-русски говорит через пень-колоду. А Драпкин – это фантастика, он так о своей коллекции рассказывает – заслушаешься!

— А зачем он ищет эту хренову пуговицу?

— О, Борис Леонидович, она же миллионы стоит! Любой филобутонист за нее полжизни отдаст.

— Кто-кто? Филобутонист? Что еще за бред?

— Почему бред? – возразил я, жмурясь оттого, что Маша укладывала мою шевелюру жесткой щеткой, приятно коловшей кожу на голове. – А ты бы сколько отвалил за чертика, который стоял на тумбочке у, скажем, Троцкого?

— Ну ты сравнил!

— И потом, с этой пуговицей связана какая-то страшная тайна…

— Ты мне еще про наперсток Пушкина расскажи! Хватить чепуху молоть! Эфир на носу! С чего начнешь?