Книга И она поблагодарила богов, страница 45 – Юсси Адлер-Ольсен

— Твоему отцу разрешили остаться на Яве после того, как голландцев вышвырнули оттуда в 1949 году. Мы заключили союз, он и я. Он получил возможность остаться, а я — вырваться из переулков и тесных душных борделей! — Она похлопала Никки по руке. — Да, ты не ослышалась. Из борделей! И мы поженились. Немного джина помогло твоему отцу проявить благородство. И у нас родились два сына, и мы их потеряли, все точно по слову.

— Но как? — повторила она.

— Вопреки тому, что думают сегодня, лишь немногим белым не поздоровилось, когда в 1965 году на Суматре и других островах полетели головы^[23]. Но твой отец, трус несчастный, воспринял это слишком серьезно, как и некоторые другие в Джакарте. Он втерся в долю к одному голландцу с Борнео, владевшему судном. О да, твой отец сразу почуял наживу. Он драл огромные деньги с тех, кто бежал вместе с нами, обещая вывезти их, их товары и пожитки из Индонезии. — Она рассмеялась. — А потом судно затонуло, и нам всем пришлось прыгать в море. — Это был сухой, безжалостный смех, какого Никки никогда раньше у нее не слышала. На самом деле, он звучал жутко.

— Судно называлось «Баньяк Багус», что значит «Очень хорошее». — Она снова усмехнулась. — Идеальное имя для корыта, которое утащило на дно владельца, команду и кучу пассажиров, не считая твоих братьев. И виноват в этом был твой отец — вернее, джин, который он пил. — Она опять сухо рассмеялась. Тихо. Безжизненно. Пульсация на ее шее прекратилась.

— Маленькая куколка, которую я подарила тебе в детстве, доченька, выплыла из обломков корабля, пока все это происходило. Не знаю, откуда она взялась, просто покачалась мгновение на волнах и прибилась к моей одежде. Больше я ничего не смогла спасти.

Никки кивнула. Ее маленькая кокосовая кукла, что лежала в ящике. Уродливая крошечная куколка с большим синим пятном на платьице. Она так часто утешала ее.

— Позже судьбе было угодно, чтобы я родила еще четверых детей, так что проклятие дукуна все равно сбылось. Ты — моя старшая дочь, и еще трое, которые не стоили моей крови. Все в точности, как было предсказано.

Она уставилась перед собой грустным взглядом. Вдруг глаза ее похолодели, и она скривилась: — Эта скотина ведь никогда тебя не трогала, верно?

— Нет, никогда.

— Не так, как твоих сестер?

— Нет.

Мать едва заметно покачала головой: — До сих пор не понимаю, как тебе удалось этого избежать!

— Просто удалось.

— А Милле и Беа не смогли.

Никки крепко сжала руку матери: — Я не могла быть с ними постоянно, мама. И ты тоже не могла. — Она прикусила губу. Чувство вины тяжелым грузом лежало на ее плечах, терзая душу.

— А твой брат?

Никки отвела взгляд: — А что он? Он, наверное, просто смотрел.

Ослабевшая ладонь разжалась. — Беа, Хенк и Милле — просто дьявольское отродье, ничего больше. Из троих детей ничего путного не вышло, это число дукун тоже предсказал. Цифры имеют значение, понимаешь, так уж все устроено.

«Ничего путного?» Никки отказывалась в это верить. «Дьявольское отродье!» Звучало жестоко, но ей было знакомо это чувство. Сколько раз она сама испытывала нечто подобное к соседским детям, когда играла в куклы у причальных столбов на канале. «Шпала!» — кричали они ей тогда. «Кляча! Погремушка! Мешок с костями!» Нет, эта нелюбовь не была для нее чем-то новым. Новой была лишь глубина ее падения.