Книга И она поблагодарила богов, страница 46 – Юсси Адлер-Ольсен

«Дьявольское отродье» — так ее мать называла собственных детей, и в этом проклятие обретало осязаемую форму.

Никки взяла себя в руки: — Милле? Что такого сделала Милле? Она же еще ребенок. — Милле находится там, где ей определено быть в этой жизни. Это было предрешено давным-давно.

— Я не могу с этим согласиться, мама.

— Наверное, не можешь, но тебе придется, Никки. Уж мне ли этого не знать — мне, рожденной альфуркой, выросшей мусульманкой на Яве, соблазнившей твоего отца с индуистским тилаком на лбу и вышедшей замуж католичкой.

— А как же я? Что во мне особенного, почему я не принадлежу к тем, кого ты называешь дьявольским отродьем?

— Ты? — Она улыбнулась и нежно коснулась ее заплывшего глаза, пострадавшего от ударов Франка и отца. — Бунга Сая, мой цветок. Тебе достанется белый мужчина, который вернет тебя назад, и круг замкнется. — Она кивнула, отвечая на немой вопрос на лице Никки. — Сейчас ты пойдешь и возьмешь тканое полотно, которое висит в чулане. Сними его со стены, поняла? — Никки медленно кивнула. — А отца отпусти, — прошептала мать. — От его первых мерзких ласк до последнего удара — он был всего лишь послушным орудием в руках дукуна, понимаешь?

Мать посмотрела Никки глубоко в глаза с выражением абсолютного умиротворения. Наконец ее зрачки закатились, она сделала глубокий вздох и улыбнулась навстречу вечности. — Ох... слушай, ангел мой! Это четвертая душа. Слышишь? — прошептала она и возблагодарила богов голосом, легким, как дуновение ветра.

В то самое мгновение, когда дух покинул ее тело, деревянная фигурка в руке Никки стала теплой.

Еще до рассвета Никки выплакала все слезы и давно перестала умолять богов своих предков вернуть все назад. Она разжала пальцы, все еще судорожно цеплявшиеся за руку матери, которая уже успела полностью остыть. Теперь она осталась одна. Тяжело дышащая туша отца пребывала в ином мире в углу гостиной. Бутылки были пусты. В своей каморке Милле погрузилась в еще более глубокий и темный дурман. Беа и Хенк ошивались на улицах. Каждый из них проживал свое проклятие.

И Никки в самый последний раз отпустила руку покойной, которая окоченела и лишь нехотя опустилась на простыню. Жизнь, лишенная любви, подошла к концу, а сама Никки осталась один на один с пугающим, хаотичным одиночеством.

Она прошла по коридору и кухне, ничего не замечая вокруг. Чулан принял ее так, будто всегда принадлежал ей одной. Фигурки духов словно кланялись ей, швейный столик был прибран, кружева полностью закончены. Старшая дочь в шестнадцатом поколении, правнучка праправнучки прапрапраправнучки португальца подняла голову и увидела, как на стенах над ней светятся тканые полотна. О каком именно полотне говорила мать, она даже не задумалась. Она просто протянула руку к стене и сняла самое маленькое. Впервые за долгие годы оно соскользнуло с гвоздя, и запах ветхости показался ей нежным прикосновением.

К обратной стороне ткани был приклеен неровный клочок бумаги, скреплявший все полотно. Аккуратным почерком матери на нем были выведены цифры: 3-6-2-4-3-1. Она закрыла глаза, и в ее ушах снова зазвучали слова матери, сказанные перед смертью: «Цифры имеют значение, так уж все устроено».

Никки снова взглянула на цифры. В углу бумажки были нарисованы два почти овальных пятнышка, изящно склонившихся друг к другу. Никки знала этот знак — она видела его так часто, что никогда не задумывалась о его значении. Она посмотрела в угол. Ей было от силы лет пять, когда она впервые заметила, что точно таким же образом помечена напольная плитка в углу, на которой была изображена кучка домов где-то далеко на польдере. Она опустилась на колени и приблизила лицо к самым пятнам. Тончайшие, почти невидимые линии узоров оплетали эти два маленьких черных мазка, в которых при ближайшем рассмотрении угадывались и синие зубчики, и странные отростки внизу. Она впервые разглядела эти мелкие детали. Она выпрямилась и скрестила руки на груди, чувствуя, как по телу разливается лед, а в душе разгораются тлеющие угли.