Книга Искра. Чужая земля, страница 127 – Ирина Савицкая

— Иди сюда, — позвала она.

Голос дрогнул — отчего-то захотелось плакать. Просто так, без причины, от усталости, от этого зеленого света, от пульсации камня под ладонью.

Лева подошел.

Медленно, плавно, как умеют только коты. Запрыгнул на кровать — тяжелый, теплый, живой. Уткнулся носом в ее руку, мокрым, чуть прохладным. И замер.

Алиса гладила его по голове, запускала пальцы в густую шерсть, чувствовала, как под ладонью перекатываются мышцы, как урчание — тихое, глубокое — проникает в ладонь, в запястье, в самую кровь.

— Что-то будет? — спросила она шепотом.

Лева вздохнул.

Почти по-человечески.

И посмотрел на нее. В темноте его зеленые глаза казались двумя маленькими лунами — спокойными, мудрыми, чуть печальными.

Он не ответил. Но Алиса вдруг поняла: да, будет. Что-то будет. И он будет рядом. Всегда.

Она закрыла глаза.

Камень пульсировал — но уже ровнее, спокойнее, будто тоже ждал. Лева прижался к ней теплым боком, положил голову на плечо. Урчание его стало колыбельной — низкой, вибрирующей, убаюкивающей.

Тьма за окном дышала холодом. Где-то вдалеке выл ветер — или волк, или сама ночь. Но здесь, в этой маленькой комнате, в этой кровати, было тепло. Было безопасно. Было правильно.

Алиса провалилась в сон — не резко, а плавно, как в теплую воду. И последнее, что она почувствовала перед тем, как исчезнуть, — влажный, чуть шершавый язык, коснувшийся ее щеки.

Лева поцеловал ее на ночь. Как делал всегда. Только она не знала.

* * *

Она стояла посреди поляны, и лес вокруг дышал.

Не просто шумел — дышал. Древний, черный, с деревьями толщиной в дом, их корни переплетались в стены, уходящие вглубь земли, в самое сердце мира. Воздух здесь был плотным, как вода, и каждый вдох давался с усилием, но дышать хотелось — здесь пахло вечностью, той самой, от которой мурашки бегут по коже.

В центре поляны горел костер. Синее пламя вздымалось к черному небу, не давая ни тепла, ни света — только холодное, призрачное сияние, в котором тени становились длиннее, а мысли — отчетливее. Огонь не пожирал дрова — он струился над ними, танцевал, жил своей, отдельной жизнью.

Из-за огня вышла Велена.

Алиса сделала шаг назад.

Это была не старуха из лесной избушки. Не та сгорбленная, морщинистая женщина, что пряла кудель и говорила загадками. Перед ней стояла другая — молодая, прекрасная и страшная одновременно. Длинные черные волосы струились по плечам, падали на грудь, касались земли. Кожа была белой, как первый снег, — без единой морщинки, без единого изъяна.

Но глаза...

Глаз не было. Только глубокая, бесконечная синева — такая же, как пламя костра. В ней не было зрачков, не было белков, не было ничего человеческого. Только сила. Только древность. Только знание.

— Ты думаешь, что победила, — сказала она.

Голос звучал отовсюду и ниоткуда — из стволов деревьев, из корней под ногами, из самой земли. Он проникал в грудь, в сердце, в кровь.

— Рутгер мертв, — ответила Алиса, и голос ее дрогнул. — Суд был. Все кончено.

Велена рассмеялась.

Смех был как звон разбитого стекла — красивый, страшный, режущий. От него по коже побежали мурашки, а синее пламя взметнулось выше, будто подхваченное ветром, которого не было.

— Рутгер — пешка, — сказала Велена, и смех оборвался так же резко, как начался. — Мелкая, грязная, жадная пешка. Его убрали бы и без тебя. Рано или поздно. Он был слишком жаден, слишком глуп, слишком предсказуем.