Книга Искра. Чужая земля, страница 139 – Ирина Савицкая

— Красиво здесь весной, — сказал он, нарушая тишину. Голос его звучал непривычно мягко. — Я и забыл. В памяти все было серым, выжженным.

Алиса склонила голову набок, изучая его профиль. Шрам на его шее сейчас казался почти белым. — Ты здесь вырос? — спросила она, не поворачивая головы.

Он усмехнулся, и усмешка вышла горькой.

— Не здесь. Там. В замке за лесом. — Он махнул рукой в сторону темной полосы деревьев на горизонте. — Он сгорел давно. Вместе со всем, что было. Но места... места помню. Каждый овраг, каждый ручей. Здесь же усадьба была. Тоже все развалилось. Но теперь… теперь все оживает благодаря тебе.

Они помолчали, слушая звуки стройки. Воздух пах свежеспиленным деревом, талым снегом и влажной землей.

— Люди твои как? — спросила Алиса, меняя тему. Ей не хотелось бередить его старые раны.

— Работают. Еще десяток прибудет на днях. Я распорядился насчет бараков на западной стороне.

— Ты тут надолго? — вопрос прозвучал тихо, почти робко. Она сама не знала, почему для нее так важен его ответ.

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее. В его глазах не было привычной суровости, только бесконечная усталость и что-то еще, похожее на отчаянную решимость.— Навсегда, если пустите.

Слово «навсегда» повисло в воздухе, тяжелое и окончательное, как приговор или клятва. Алиса почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она встретила его взгляд и не отвела глаз.

— Пущу.

Он едва заметно кивнул, и на его губах промелькнула тень улыбки — не хищной ухмылки воина, а чего-то настоящего и редкого. Не сказав больше ни слова, он развернулся и широкими шагами пошел вниз по склону, к строителям, оставив Алису одну смотреть на холмы и думать о том, что даже после самого страшного пожара весна все равно приходит в мир.

Она улыбнулась, повернулась, чтобы идти назад, к людской, к пирогам Флоры, к звону спиридоновского молота, к новой печи, к новой жизни.

Солнце пригревало почти по-весеннему, снег осел, заблестел лужами на дороге, и в воздухе пахло талой водой, прелой листвой и чем-то еще — тем самым, что бывает только в начале весны, когда мир просыпается после долгой спячки. Лева бежал впереди, то и дело останавливаясь, чтобы обнюхать особенно интересную кочку или проводить взглядом раннюю птицу.

Алиса смотрела на деревню — на новые дома, на дым из труб, на баб, которые уже хлопотали у колодца, и сердце ее наполнялось таким теплом, что, казалось, еще чуть-чуть — и расплавится. Это все — ее. Не потому, что она баронесса. А потому, что она это построила. Вместе с ними. Своими руками, своей верой, своей силой.

Она улыбнулась чему-то своему, повернулась, чтобы идти...

И замерла. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом забилось где-то в горле, часто-часто, как птица в клетке.

На холме за рекой стоял всадник.

Черный плащ развевался на ветру — несильно, но заметно. Вороной конь нетерпеливо перебирал копытами, но всадник удерживал его на месте железной рукой. Фигура — неподвижная, напряженная, высеченная из камня — четко выделялась на фоне бледно-голубого весеннего неба.

Влад.

Алиса узнала бы его из тысячи. Эту посадку, эту стать, этот разворот плеч. Инквизитор. Тот, кто смотрел на нее в молельне так, что хотелось провалиться сквозь землю. Тот, кто подтвердил ее правоту перед судом. Тот, кто вышел на крыльцо провожать их — и стоял, пока сани не скрылись из виду.