Книга Искра. Чужая земля, страница 88 – Ирина Савицкая

Лютобор наконец повернулся к ней. Взгляд тяжелый, без жалости.

— Ты не понимаешь. Плата — не деньги. Не услуги. Часть тебя. То, что ты не сможешь вернуть. Твоя наивность, уже ушла. Уйдет что-то еще.

Лева на коленях заворчал. Не утешая. Констатируя.

— У меня есть жетон, — сказала Алиса, не глядя на него.

— Жетон Влада? — Лютобор усмехнулся без звука. — Он не щит. Он напоминание. Что Инквизиция тоже ведет учет. Ты думаешь, что играешь против Рутгера. На самом деле ты играешь против системы. Рутгер — лишь симптом.

— Я знаю, ты повторяешься — ответила она. Голос ровный. Без дрожи. — Мне не нужна его вечная дружба.

Карета замедлила ход. Знакомые ворота особняка Лютобора показались впереди, покрытые инеем. Лева поднялся, потянулся, запрыгнул ей на грудь. Теплый, тяжелый, живой. Уткнулся носом в запястье. Проверил.

Алиса выдохнула. В кармане жетон лежал тяжелый, как обкатанный временем камень. Он не обещал защиты. Он был границей. Линией, которую она пересекла, и отступать за которую было поздно.

— Приехали, — сказал кучер.

Дверца отворилась. Морозный воздух ударил в лицо, но Алиса не дрогнула. Она ступила на мостовую, поправила полы платья — чужой кожи, теперь ее брони — и посмотрела на темные окна дома.

Сегодня она сделала шаг. Не к мести. К справедливости. Или к тому, что в этом мире считалось справедливостью: к процедуре, к весам, к холодному расчету, где детские слезы можно монетизировать в закон.

Камень на груди был холодным.

Но Алиса знала: он просто ждет. Как и она.

В особняк Лютобора они вернулись затемно. Ворота сомкнулись за спиной, отрезая улицу, фонари, чужие взгляды. Внутри было тихо, но не уютно — тихо, как в зале после выстрела.

Алиса ступила на первую ступень крыльца, и каждая кость ныла. Не от дороги. От слов. От взглядов. От тяжести молчания, которое в столице весило больше крика. Внутри все осело тяжелым, непрозрачным илом. В ушах все еще звучал его голос: ровный, без дрожи. «Знал. Но доказательств не было.» Не оправдание. Констатация. Как если бы речь шла о погоде, а не о детях, у которых не было имени в его книгах. Холод его глаз не был жестокостью. Был пустотой системы, которая давно перестала удивляться злу, научившись его учитывать.

Лютобор шел рядом, не говоря ни слова. Только у калитки его рука на ее локте задержалась на долю секунды дольше, чем требовал этикет. Сжал крепче. Не для опоры. Как якорь. Потом отпустил, будто спохватившись, что переступил невидимую черту.

— Отдыхайте, баронесса, — голос прозвучал глухо, без привычной отточенности. — Завтра будет трудный день.

Она кивнула. Не потому, что поверила в отдых. Потому что другого выхода не было.

Подъем по лестнице дался с трудом, но дверь в комнату открылась легко. Внутри горела одна свеча, оставленная слугой. Лева уже был там. Сидел на широком подоконнике, спиной к теплу, лицом к стеклу. За окном город не спал — гудел, дышал, строил свои невидимые стены. Кот не оборачивался. Только уши слегка повернуты в ее сторону. Слушал. Ждал.

Она сняла платье — медленно, крючок за крючком, будто снимала доспехи. Ткань упала на пол глухим шлепком. Жетон она не отложила. Переложила в карман ночной рубашки, прижала к груди. Металл, остывший на улице, теперь забирал ее тепло, но не холодел — будто привыкал. Или привыкала она.