Книга Завет Влюбленных, страница 108 – Софья Хейдекраут

Нигме хотелось растерзать себя, кусать локти, проклинать за то, что внутри вся содрогалась, сжималась в комок, как испуганный зверёк, когда вспоминала, как рядом с ней, точно мраморная статуя, выпрямился Иварт, до этого закрывавший лицо рукой, пытаясь скрыть эмоции. И эта самая рука, обожжённая магией, чудом уцелевшая, сохранившая форму, но покрытая ожогами. Вонь горелой плоти, въевшаяся в память, преследовала её даже спустя много лет, отравляя существование. Нигма, как безвольная кукла, уселась у старого замшелого ствола, наплевав на стылую землю, пропитанную кровью и пеплом, и обняла себя за колени, пытаясь согреться, найти хоть немного утешения. Во рту разливался мерзкий, тошнотворный привкус от многочисленных приступов рвоты, сотрясавших тело. Она сглотнула с трудом, тяжело, со всхлипом, пытаясь выплюнуть всю эту боль, всё это отчаяние, — так же, как отшатнулась в ту роковую минуту, заикаясь и тщетно пытаясь произнести одну-единственную, такую простую фразу, оправдываясь перед самой собой. «Я не хотела… Я не хотела, чтобы это всё случилось…» Прохлада ночи пробирала до костей, сковывая их льдом, но не было ни малейшего желания призывать магию изнутри, чтобы согреться, особенно зная, на что она способна, какую цену придётся заплатить за мимолётное облегчение. На что она, Нигмаруэтт Дуате, безжалостная Дуате, способна. Она — воплощение силы, способной не только созидать, но и разрушать, как безжалостный ураган, сметающий всё на своём пути. От ведьм не стоило ждать милосердия, твердила она себе, пытаясь заглушить голос совести, пускай Иварт, с презрением относившийся к людским слабостям, говорил иное и насмехался над верой простых смертных в благодать тех, кто зачастую умирал по их же милости, становясь жертвами тёмных ритуалов. И было бы лучше, если бы в его взгляде в тот роковой миг промелькнула злость, если бы он возненавидел её всей душой — она бы это заслужила, едва не изувечив его, не лишив зрения. Ведь кожа вокруг его глаз тоже покраснела, вздулась, как ошпаренная кипятком, — словно Нигма, ослеплённая яростью, вознамерилась выжечь и ему глаза, погрузив во тьму, подобную её собственной. Она была на это способна. И когда-то, в порыве гнева, дала подобное обещание, от которого до сих пор стыла кровь в жилах. «Я не хотела», — беззвучно прошептала она, оправдываясь перед самой собой, но это была лишь ложь. Но ей хотелось, чтобы о ней забыли, будто она и не существовала вовсе. Даже после того, как отступившие Ифриты, словно озлобленные звери, наслали на них заколдованную магичку под действием лазуритового хризалиса. Магичку, способную разорвать их одним щелчком пальцев, лишить воздуха, оставив задыхаться в муках, или управлять их костями. Но даже она не сравнится с той тьмой, что жила в её душе, — она всё равно была чудовищнее, ибо её хаос не имел границ. Нигма, точно в кошмарном сне, вспоминала глаза того парня, которого Хаоситы превратили в орудие убийства. Заплывшие, больные, потухшие, потерявшие яркость и осмысленность, словно растоптанные в нескончаемой лихорадке, — в них отражалась вся боль мира.

Посеревшая кожа на лице казалась тонкой, как пергамент, готовой вот-вот порваться, и одно зрелище этой измождённости, этой сломленности ломало что-то внутри неё, терзало душу. Казалось бы, подует лёгкий ветер — и он переломится, рассыплется в прах, но на ногах он всё же стоял твёрдо, как солдат, готовый выполнить любой приказ. И так же твёрдо сжал бы кулак под команду проклятого ифритского командира, смотревшего на них свысока со своей, несомненно, недосягаемой вершины. «Сдавайтесь! Одно неверное движение — и вы все трупы! Так что придержи руку, ведьма, второй раз такую мерзость ты сотворить не сможешь! Ведь даже такому чудовищу, как ты, Винсент, с этой силой не совладать», — прозвучал тогда его голос, насмешливый и уверенный в своей безнаказанности. Его акцент так и резал воздух, словно лезвие ножа, пока Нигма не знала, как им поступить: застыть под прицелом чужой силы, в любой момент готовой сорваться с поводка и уничтожить всё живое. Она помнит, как Раук, предчувствуя беду, схватил Анку, не давая ей ринуться ни к Ифриту, ни к тому, чьи команды тот выполнял, зная, что любая её попытка спасти их будет лишь самоубийством. И даже сейчас, в тишине ночи, она могла вообразить, как неистово рычала Илина, готовая разорвать всех на части; как скрежетали лезвия топоров Нади, готовой ринуться в бой. «Даже тебе, чудовище, с этой силой не совладать», — сказал им тот мужчина, бросая вызов. Сказал Иварту, зная, что этими словами заденет его самолюбие. В иной раз каждый из них бы расхохотался ему в лицо, посчитав его слова пустой бравадой. А если Нигма страшилась собственной магии, что была призвана разгонять тьму, то что могла стоить эта тьма, заключённая в самой сути вечности, — сила, способная превратить свет в кромешную мглу, а жизнь — в небытие? Иварт стоял неподвижно, свесив пострадавшую руку безвольной плетью, расправив плечи, и смотрел прямо перед собой, вглядываясь в саму бездну. Тем временем Нигма, загнанная в угол, металась мыслями между Ивартом и этим проклятым Ифритом. Воздух вокруг вибрировал от разливающейся силы — извращённой, выкрученной, насильственно выдавленной, точно пытались запихнуть необъятное в тесное, непригодное для него пространство. — Мы можем… — прохрипела Нигма Иварту, отчаянно пытаясь предложить хоть какой-то выход, но тот лишь качнул головой, не отрывая взгляда, пригвождённый к месту. Прищурился, и лишь крепко сжатые челюсти предательски выдавали его, доказывая, что ему, о, милостивые боги, нестерпимо больно. В сторону его повреждённой руки Нигма и вовсе старалась не смотреть. — Нет, не можем, — ответил он твёрдо, холодно и отстранённо, словно вынося приговор. — Он потерян для нас. Мы не можем ему помочь. — Но хоть что-нибудь! Мы должны что-то сделать! — Мне жаль, — произнёс Иварт, и в этих словах прозвучало столько горечи и сожаления, что у Нигмы сжалось сердце. И только спустя часы, когда битва закончилась, когда всё было кончено, Нигма поняла, что последние два слова предназначались вовсе не ей, не его соратникам, а тому бедному ифриту, пареньку с посеревшей кожей и впалыми щеками, ставшему жертвой чужой жестокости. В лучшие времена оттенок его кожи наверняка был оливковым, искрящимся на солнце молодостью.