Книга Сто жизней Сузуки Хаято 1, страница 111 – Мария Дубинина, Сора Наумова

— Я дома!

Ему никто не ответил. Икудзи уехал на ярмарку в соседнюю деревню, но Ёко никогда не засыпала, пока все не собирались под крышей.

Хаято опустил взгляд и в полумраке комнаты увидел мать.

Она лежала на земле, вытянувшись на боку в сторону двери, будто хотела добраться до нее, но не успела – уснула. Но Хаято знал, она не спит.

— Мама? – позвал он тихо. Казалось, стоит повысить голос, и что-то окончательно сломается.

— Мама!..

Он всё-таки преодолел сопротивление, кинулся к ней, упал на колени и потормошил за плечо. Ёко не отзывалась, не шевелилась, почти не дышала.

Хаято как наяву увидел лицо родной матери, и хлынули слезы.

— Мама! – закричал он. – Иши!

Точно только того и дожидаясь, в дом зашёл Ишинори. Судя по всему, он бежал: волосы растрепаны, щеки красные, дышит загнанно. Хаято бы укорить его за то, что не был рядом с Ёко, но не смог – ведь и сам пришел так поздно, так поздно! Он только умоляюще уставился на Ишинори, едва видя его за влажной пеленой.

— Мамочка… – просипел он. – Мамочке плохо, Иши.

Ишинори подбежал к нему и взял Ёко за запястье. Хаято мог только плакать и верить, что Ишинори – умный, непонятный, совершенно особенный – знает, как поступить. В тишине слышались шмыганье и скулеж Хаято, шумное дыхание Ишинори, и было так страшно, что это все.

— Беги за оммёдзи! – велел вдруг Ишинори.

— О… оммёдзи? – не понял Хаято. – Зачем?

— Беги!

Хаято сорвался с места, врезался во что-то сослепу, кое-как вывалился на улицу и понесся прочь из деревни к развилке дорог, одна из которых вела на Канашияму. В редких домах горели лампы, но у Хаято в голове колотушкой отбивался окрик Ишинори: «Беги!» И неважно зачем. Хаято должен сделать это, будто если он быстро доберется до вершины горы, Ёко тут же очнется. Его словно тэнгу несли: не видя вьющейся под ногами тропы, он ломился вперёд, не замечая преград. Чем выше он поднимался, тем сильнее холодел воздух и тем сложнее становилось переставлять ноги. Канашияма вовсе не была высока, однако что-то пыталось задержать незваного гостя, цеплялось неподъёмным грузом, обвивалось вокруг шеи, затрудняя дыхание. Хаято больше не мог бежать и упрямо шагал, пока не увидел впереди старые тории, оставшиеся, видимо, от храма, о котором даже в деревне уже никто не вспоминал.

Хаято дошел до ворот и попытался перешагнуть невидимую, но ощутимую границу. Воздух наполнился перезвоном хрустальных фуринов, поднялся ветер, закачал верхушки деревьев, плотным зелёным одеялом укрывавших всю гору. Хаято уперся в преграду и приложил еще больше усилий.

— Куматани-сама! – закричал он, пугая ночных птиц. – Куматани-сама!

И вдруг преграда исчезла, и Хаято повалился вперёд, чудом устояв. Взяв себя в руки, он поспешил к ветхому строению, в котором теплился свет. И тут перед ним из ниоткуда возникла фигура в темно-синем охотничьем платье поверх серых хакама. Это был молодой незнакомый мужчина с красивым, но почему-то неприятным лицом и собранными в низкий хвост волосами.

— Кто ты такой, мальчишка, и зачем тут шумишь? – спросил он, свысока глядя на Хаято. Тот смекнул, что перед ним дворянин, и низко поклонился.

— Простите, господин! Я ищу оммёдзи, он должен жить здесь.

И сам себе не поверил. Да разве ж станет настоящий колдун из столицы жить в такой-то хибаре?