Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 40 – Камелия Найт

Лемке читает долго. Лицо у него из усталого делается злым.

— Вот оно что, — говорит он тихо. — А я-то на своих грузчиков думал.

— Со мной будет так, мастер Лемке. Первый сорт — значит первый, вес — значит вес, и накладную вы сверяете при моём человеке. А сверх того я вам верну тех покупателей, что от вас ушли: покажу им те же бумаги. Не из доброты. Мне выгодно, чтобы дом, который берёт мою соль, был крепок. Ваш убыток — мой убыток.

Он думает целый день. К вечеру присылает записку в три слова: «По рукам. Приходи». Откуп Лемке — самый большой договор дома Хартвудов — переходит ко мне. Из-под Северины уходит опора, на которой держалось всё остальное.

Она узнаёт об этом на следующее утро. И через день по всем рядам ползёт новое.

Ползёт не сплетня даже — бумага. Официальная жалоба, поданная в Торговую палату от лица «честных купцов Мучного ряда»: некая Талия Хартвуд, обвиняемая в хищении и подлоге, не дожидаясь суда, обманом и угрозами склоняет поставщиков к сделкам, порочит доброе имя вдовы Хартвуд и мутит торговый ряд. Под жалобой полтора десятка подписей. И внизу, скрепляя её печатью, — рука старшины Гильдии. Ортвин.

Я держу список этой жалобы в руках, и вот теперь мне холодно.

Полтора десятка подписей за два дня. Это не оскорблённые купцы бегали собирать руки. Это кто-то с деньгами и с властью прошёл по ряду и собрал их сам, быстро, как собирают долги. А Ортвин, старшина всей купеческой Гильдии, скрепил чужую склоку своей печатью — не глядя, будто ему заранее велели.

— Он не должен был это подписывать, — говорю я Дамиану, кладя жалобу на стол. — Старшина Гильдии стоит над рядом, он судья в наших спорах, он не бегает с кляузами вдов. А тут подписал за два дня, первым, охотно. Значит, ему заплатили. Или он и не за деньги.

— Что это меняет для тебя. — Дамиан читает жалобу через моё плечо.

— Многое. Пока против меня была одна Северина, я знала правила: она бьёт по лавке, я отбиваю лавку. А Ортвин — это Гильдия. Гильдия может задушить меня по закону, до всякого суда: закрыть мне ряд, запретить сделки, отобрать право торговать. И тогда все мои отбитые поставщики ничего не стоят. — Я провожу пальцем по печати старшины. — Только вот какая странность, ваша милость. Ортвину-то я зачем? Мелкая обвиняемая, каких у него десяток. Из-за вдовьей склоки старшина не станет марать печать. А он стал. Значит, ему велел не голос вдовы.

Дамиан молчит. Потом кладёт поверх жалобы другую бумагу — из тех, что он тянет по своим каналам, по откупам и трактам.

— Ортвин два года назад чуть не пошёл под суд, — говорит он. — Проворовался на казённом подряде, дело было верное, тюрьма. И вдруг замялось само собой. Кто-то откупил его долг перед казной и накрыл дело.

— Кто?

— Догадайся.

Я смотрю на его бумагу, на цепочку имён и векселей, и в самом конце нахожу то, что уже научилась узнавать. Ссудная контора Кальбеков. А за Кальбеками, если пройти до дна, — три волнистые черты и корона.

Значит, Ортвин не просто взяточник, которого купила Северина на один раз. Ортвин — человек Скейна, посаженный на самый верх купеческой Гильдии, откупленный от тюрьмы и с тех пор послушный. И теперь понятно, отчего мой суд назначен в Торговой палате, где старшина — Ортвин. Понятно, отчего судьи глухи. Понятно, отчего полтора десятка подписей собрались за два дня.