Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 43 – Камелия Найт

Я раскладываю то немногое, что уцелело, и то, что помню наизусть, и ищу не вора — вор нашёлся бы легко. Ищу человека, который знал всё то, что знал Виго, и знает до сих пор. Кто был при Дамиане в те же годы. Кто имел доступ к откупным грамотам, к дорожным книгам, к печати. Кого дракон подпускает к себе близко и сейчас, после Кресса, после Виго, — так близко, что и не проверяет.

Столбец получается короткий. Совсем короткий. И в самом низу его стоит имя, от которого я долго сижу неподвижно.

Наутро я иду к Дамиану и кладу перед ним этот столбец.

— Ваша милость. Крот в доме не умер вместе с Виго. Он жив и пишет Скейну до сих пор. — Я гляжу ему в лицо, потому что то, что скажу, надо говорить в лицо. — И это тот, кому вы верите больше всех оставшихся. Тот, кто был при вас всю жизнь. Кто открыл мне первые книги в первый день, помните? Кто носит ключи от всего дома после Кресса.

Дамиан смотрит на имя в самом низу столбца. Лицо у него не меняется, и от этой неподвижности мне холоднее, чем от крика.

Ханна.

— Нет, — говорит он наконец. Тихо. — Ханна нянчила меня. Ханна осталась, когда сбежали все. Ты ошиблась, Талия.

— Может быть. — Я не отвожу глаз. — Я и про Виго так говорила: может быть. Помните, чем кончилось? Я не прошу верить. Я прошу проверить. Тем же способом. Дать ей солгать — и посмотреть, куда пойдёт ложь.

Он долго молчит. Я вижу, чего ему стоит не смахнуть мой столбец со стола вместе со мной. Двадцать лет он терял всех: родителей, слуг, Кресса, Виго. Осталась одна старуха, что зовёт его деточкой и носит ему горячее. И вот я кладу ему на стол и её.

— Если ты ошиблась, — говорит он наконец, и голос садится, — я тебе этого не прощу.

— Если я ошиблась, ваша милость, я первая буду рада. — Голос у меня тоже не тот. — Ханна ко мне добра. Она единственная в том доме сказала мне доброе слово. Думаете, мне легко писать её имя?

Он поднимает на меня глаза, и что-то в них меняется — не смягчается, а будто трескается лёд.

— Как проверить.

Я объясняю. Мы пустим слух — только для Ханны, для неё одной. Что настоящие книги дома Хартвудов, те, за которыми охотится Скейн, спрятаны в столице у надёжного человека и будут предъявлены на суде. Место назовём ложное. Если Ханна чиста — ничего не случится. Если нет — Скейн пришлёт людей туда, где книг нет. И тогда мы возьмём его руку на пустом месте, не потеряв ни книг, ни Юста.

— Ты используешь мои же книги как приманку, — говорит Дамиан.

— Ложное место, ваша милость. Настоящие книги знает только Юст, и он молчит. Я рискую не книгами. Я рискую тем, что вы возненавидите меня, если Ханна пойдёт к Скейну. — Я собираю бумаги. — Но это дешевле, чем если она и дальше будет писать ему под руку, а вы будете думать, что в доме уже чисто.

Он соглашается. Молча, одним кивком, как соглашаются на операцию, которая либо вылечит, либо убьёт.

Слух я роняю на другой день — при Ханне, будто в разговоре с Дамианом, вполголоса, так, чтобы она услышала, разливая нам горячее. Что книги в столице, у стряпчего, на такой-то улице, и предъявим мы их на суде, и тогда вдове с её печатью конец. Ханна не вздрагивает, не меняется в лице. Ставит миски, подливает, желает доброй ночи и уходит, шаркая, — старая, согнутая, добрая.

Я почти надеюсь, что ошиблась.