Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 45 – Камелия Найт

Я стою и слушаю, и мне холодно так, как не было даже в кладовой, полной дыма. Не крот перед нами. Не купленная за деньги душа. Женщина, которую сломали ровно тем же способом, каким Обитель ломала своих гостий: взяли за самое дорогое и держали, пока не перестанет сопротивляться. Двадцать три года она носила Дамиану горячее и писала Скейну под руку, и всё это время внутри у неё, наверное, было так же пусто, как у Сольвейг наверху.

— Где твой сын сейчас, — спрашиваю я. Дамиан вздрагивает: он про сына не подумал, ему не до того.

Ханна поворачивает ко мне голову, и впервые в её глазах что-то живое.

— Умер. Десять лет как. — Она усмехается, страшно. — Только мне сказали об этом два года назад. Восемь лет я писала за мёртвого. Берегла того, кого уже давно закопали.

В переулке тихо. Мальчишка-посыльный перестал вырываться. Люди Дамиана смотрят в землю.

— Тогда почему, — говорит Дамиан, и голос у него ломается, — почему ты не пришла ко мне два года назад? Когда узнала, что беречь больше некого? Я бы… — Он не договаривает.

— А что бы ты, деточка? — Ханна смотрит на него почти с жалостью. — Простил бы? За мать с отцом? Я не прощения искала. Мне уже всё равно было. Куда идти старухе, у которой ни сына, ни совести? Я просто ждала, когда меня возьмут за руку. Вот, взяли. Спасибо ей. — Она кивает на меня. — Долго же ты искала, девочка. Я боялась, помру раньше, так и не отмучившись.

Я не знаю, что на это ответить, и не отвечаю.

Дамиан молчит долго. Потом отдаёт своим людям короткий приказ: увести, запереть, глаз не спускать, к ней никого. Ханну уводят, и она идёт покорно, всё так же прижимая к груди пустой узелок, и не оглядывается.

Когда её шаги стихают, Дамиан остаётся стоять посреди переулка, будто из него вынули какой-то стержень.

— Она меня вынесла из огня, — говорит он, ни к кому. — Все эти годы я думал, что обязан ей жизнью. А она этот огонь и разожгла.

— Она спасла вас, когда приказа на вас не было, — говорю я тихо. — И не убила потом, когда приказ пришёл. Восемь лет писала за мёртвого сына, лишь бы не делать хуже. Она чудовище, ваша милость. И она несчастнее всех, кого я встречала. Это, оказывается, бывает вместе.

Он смотрит на меня.

— Ты её жалеешь.

— Я её понимаю. Это не то же самое. — Я запахиваю плащ, его плащ, который всё ношу. — Меня тоже взяли за самое дорогое и держали, пока я не сказала «хорошо» и не села в ту карету. Разница в том, что у меня отняли только дом. А у неё — сына. Дом я отбиваю. Сына не отбить.

Мы идём назад в молчании. Письмо с тремя чертами и короной лежит у Дамиана за пазухой — первое письмо, пойманное с поличным, на живой руке. Доказательство, которого мне не хватало: не косвенный след, не подтёртая дата, а прямая записка Скейну, перехваченная при передаче. Этим можно бить.

Только радости во мне нет. Я выиграла этот ход ценой того, что у Дамиана рухнула последняя стена, за которой он прятал веру в то, что хоть кто-то из старого дома был при нём по любви, а не по чужому приказу.

Ответ приходит быстрее, чем я думала.

Мы возвращаемся на подворье под утро, и ещё от ворот я вижу: что-то не так. Слишком много людей, слишком рано, и запах. Тот самый, дымный, который я узнаю теперь из тысячи.

Лавка. Не наёмные комнаты — лавка на Мучном ряду, та, что я отбивала по кускам, куда свозила отбитых поставщиков, где уже стоял мой товар и висела вычищенная отцовская вывеска, которую я вернула на место три дня назад. Горит.