Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 80 – Камелия Найт

Каждый его промах я складываю и держу при себе, ровно, не меняясь в лице. Пусть думает, что везёт покорную свидетельницу, что спешит исполнить волю короны. Покорная свидетельница живёт дольше испуганной. Этому меня научили ещё в келье.

А сама считаю другое: сколько уже отмахал задворками человек, посланный к настоящему Атрелу. Мосты. Повороты. Храм с зелёной кровлей проплывает справа, и я запоминаю его, как запоминала когда-то ворота Обители: чтобы знать, откуда меня увезли и куда возвращаться.

А потом, на развилке у реки, где надо бы взять вправо, к канцелярии, старший берёт влево. К воротам. Из города.

— Канцелярия правее, — говорю я ровно.

— Короткая дорога, госпожа. Через набережную.

Набережная не короче. Я это знаю, я выросла в таком городе. И вот теперь всё сходится окончательно, и внутри у меня делается холодно и ясно, как всегда в самом страшном.

Один из людей Дамиана рядом со мной тоже понимает. Тянется к оружию.

Поздно.

Двое моих не сдаются молча.

Тот, что помоложе, успевает выхватить меч и достать одного из чужих прежде, чем на него наваливаются трое. Он кричит мне: «Госпожа, назад!» — и это последнее, что он говорит: его стаскивают с седла и делают тихой работой то, что делают с лишними свидетелями. Второй, постарше, бьётся спина к спине с моей лошадью, отмахивается, ранит ещё одного, и я слышу, как он хрипит: «Мессиру… скажите мессиру…» — а потом и он оседает в грязь у самой воды.

Двое против дюжины. Счёт был ясен с первой секунды. Они это знали и всё равно дрались, чтобы дать мне те несколько мгновений, что дают. Я разворачиваю лошадь, бью пятками, рвусь назад, к городу, но чужой уже перехватил повод у самой узды, и моя лошадь встаёт свечкой, а меня едва не выбрасывает из седла.

Их не восемь, как я считала во дворе. Их вдвое больше — остальные ждали здесь, за поворотом, у реки, где нет ни людей Атрела, ни лишних глаз. Двоих моих сбивают с сёдел прежде, чем они успевают крикнуть, тихо, умело, теми самыми руками, что делают тихую работу. Кто-то перехватывает мой повод. Кто-то набрасывает мне на голову плотное, тёмное, пахнущее чем-то сладким, дурманным, и я успеваю только рвануться раз, бесполезно, и вскрикнуть.

И в этот самый миг метка на запястье вспыхивает.

Не теплом. Огнём. Она горит так, как не горела ни разу, дерёт кожу раскалённой нитью до самого плеча, до сердца, и сквозь дурман, сквозь тёмную ткань я чувствую, как этот огонь уходит от меня прочь, по невидимой нити, туда, назад, к тому, кто держится позади.

Зови его, Талия. Гори и зови. Это всё, что тебе осталось.

Последнее, что я слышу, проваливаясь в сладкую дурманную темноту, — далёкий, нечеловеческий рёв над городом. И треск, будто рвётся сам воздух.

Он услышал.

Так, Талия. Ты просчитала всё, кроме одного. Кроме того, что человек, у которого отняли тихий путь и который побрезговал коротким, выберет твой третий не для того, чтобы тебя спрятать от дракона.

А для того, чтобы дракона на тебя приманить.

Ты не приманка на крючке, Талия. Ты крючок. И рыба, которую тобой ловят, только что взревела над городом и летит прямо в сеть.

Я прихожу в себя от холода в затылке.

Каменный пол, каменная стена, и запах: сырость, старая известь, а поверх всего — сладковатый след того, чем меня усыпили. Руки свободны. Ног никто не связывал. В углу горит масляная лампа, и по её свету я понимаю, что окна нет вовсе, значит, подвал. За дверью ровно, ни на миг не смолкая, ходят двое: шаг, поворот, шаг, поворот. Стерегут не как пленницу. Стерегут как товар, за который спросят.