Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 94 – Камелия Найт

Дамиан спит, и я сижу рядом, пока он спит, и это лучшие полчаса за всю неделю.

Гонец от Атрела приходит на пятый день.

Успели. Орм с двадцатью людьми домчал до Медных Трактов за двое суток, загнав четырёх лошадей, и застал в замке ровно то, что я и говорила: печь в счётной комнате топилась вторые сутки, при ней сидел управитель, и рядом с ним стояли три корзины бумаг, разобранных по годам. Полторы корзины он сжечь успел. Полторы Орм отбил и залил водой прямо в устье печи.

Управителя взяли. Всё, что уцелело, свезли в столицу под королевской печатью.

— Мессир Атрел просит вас в канцелярию, — говорит гонец. — Как только сможете идти.

Я иду в тот же час.

Канцелярия дознания — длинная комната с высокими окнами, и на всю её длину составлены столы, и на столах лежит то, ради чего я год ломала себе шею. Книги дома Скейна. Приходные, расходные, откупные. Векселя конторы Кальбеков, изъятые вместе с самим Кальбеком. Реестры, письма, описи. Часть обгорелая по краям, часть мокрая, разложенная сушиться листами.

Я останавливаюсь в дверях, и у меня перехватывает дыхание, и это не от слабости.

— Ну вот, госпожа Хартвуд, — говорит Атрел. — Читайте. Вы просили.

Я сажусь за первый стол и беру первую книгу.

И читаю четыре дня, с рассвета до темноты, отрываясь только на то, чтобы поесть и поспать, потому что Фенн грозится пожаловаться Дамиану. Писец Атрела сидит напротив и записывает за мной всё, что я говорю вслух. Говорю я много.

Скейн вёл книги хорошо. Так хорошо, что читать их — удовольствие: чистый почерк, ровные столбцы, ни клякс, ни подтёрок. Он и не думал их прятать. Он держал их в порядке, потому что порядок и был его оружием, а прятался он не в книгах — прятался он между книгами, в том зазоре, где кончается одна и начинается другая.

Вот его приход по Медным Трактам, чистый, законный, с уплатой в казну. Вот его расход. А вот отдельная книжица, тонкая, в чёрном переплёте, где столбцы без имён: одни числа и пометы. «На гроннское дело». «На столичное». «На известное». Сама по себе она ничего не доказывает.

Зато рядом лежат векселя Кальбеков. И, если положить их встык, месяц к месяцу, выходит вот что: всякий раз, как в чёрной книжице появляется «известное», у Кальбеков в тот же месяц уходит ровно та же сумма — и уходит она людям, чьи имена мне теперь знакомы. Чиновнику казённой аптеки. Старшине Ортвину. Настоятельнице обители. Лекарю по имени Фенн.

— Мессир, — говорю я, не поднимая головы. — Идите сюда. Я нашла, чем он платил.

Атрел подходит и стоит у меня за спиной час.

— Вот его чёрная книжица, — говорю я. — Он в ней честен до последнего гроша, оттого что вёл её для себя. Вот вексель Кальбеков на ту же сумму, тем же числом. Вот, кому вексель ушёл. Так делается тридцать раз за три года, мессир. Тридцать. Совпадений столько не бывает даже у везучих.

— Это уже не ряд трупов, — тихо говорит Атрел.

— Это счёт, мессир. Обычный купеческий счёт. Он всю жизнь платил за смерти, за подписи, за поджоги, за суд — и всякий раз аккуратно записывал. Он ведь купец. Купец не может не записать расход, у него рука не поднимется. — Я откидываюсь на спинку и наконец разгибаю спину. — Он и погорел на том, на чём горят все. На собственной аккуратности.

Пятая книга оказывается тем, чего я не ждала.