Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 91 – Камелия Найт

Фенн поднимается, отряхивает колени и подходит, и люди Атрела расступаются.

Он опускается рядом, берёт запястье Дамиана, слушает, приподнимает ему веко. Потом смотрит на меня.

— Кромка вашей метки, госпожа, — говорит он. — Покажите.

Так, Талия. Считай.

Скейн жив, но взят при короне, в собственном доме, с похищенным свидетелем и с зельем на драконью кровь. Живой лекарь есть. Восемь живых свидетелей есть. Дракон жив — пока.

А больше ты нынче ничего не сосчитаешь, потому что руки у тебя в чужой крови и ходят ходуном, и та тонкая струна под кожей, что весь этот год дрожала и звала, вдруг сделалась очень слабой.

Я поворачиваю запястье к свету, и Фенн долго смотрит на метку, не притрагиваясь.

— Плохо, — говорит он наконец. — Кромка была горячая, а теперь стынет. Он уходит, госпожа.

— Так держите его.

— Мне нечем. — Фенн садится на пятки. — Я умею гасить, а не разжигать. Зелье моё сошло, огня в нём осталось на донышке, и то донышко течёт из девяти дыр. Человека с такими дырами я бы зашил и отпоил маком. А его нельзя: он не человек, у него от мака сердце встанет. Ему нужен собственный огонь, а брать его неоткуда.

— А брать его есть откуда. — Я не узнаю своего голоса. — У меня.

Фенн поднимает на меня блёклые глаза.

— Вы про метку.

— Я про метку. Она горела, когда мне грозила смерть, и звала его через полгорода. Она не просто нитка, мэтр. По ней ходит. — Я подсовываю ладонь Дамиану под затылок, потому что голова у него запрокидывается. — Вы двадцать лет варите на драконью кровь. Вы про эту связь знаете больше всех в королевстве. Так говорите: можно по ней отдать?

Он молчит. Атрел стоит над нами и тоже молчит, и вся зала молчит.

— В хрониках писано, что можно, — говорит наконец Фенн. — Только там же писано, чем это кончается для той, что отдаёт. Связь берёт не по мерке, госпожа. Она берёт, сколько понадобится. Ей всё равно, останется у вас на донышке или не останется вовсе.

— Сколько ему надо?

— Не знаю. — Он смотрит на Дамиана, потом снова на меня, и впервые за все наши разговоры в его голосе появляется что-то живое. — И никто не знает. Оттого я вам и не советую. Я человек счёта, госпожа, вы сами это во мне разглядели. Так вот вам мой счёт: вы отдаёте неизвестно сколько за то, что, может статься, всё равно не вытянет. Плохая сделка. Я бы не пошёл.

— Вы бы не пошли, — соглашаюсь я. — Что мне делать?

Фенн смотрит на меня ещё миг. Потом лезет в свою сумку.

— Дайте руку.

Он режет мне запястье поперёк метки — коротко, неглубоко, привычной рукой, и от этого больно куда меньше, чем я боялась. Потом берёт руку Дамиана и режет так же, по его следу. И складывает наши запястья, кромка к кромке, и сверху обвязывает тряпицей, туго, чтобы держалось.

— Вот и всё, что я умею, — говорит он. — Дальше не от меня.

Сперва не происходит ничего.

Я сижу на каменном полу, держу его голову на коленях, наши руки связаны тряпицей, и в зале кто-то ходит, кто-то выносит, кто-то говорит вполголоса. Дамиан дышит редко и мелко, и с каждым разом промежуток длиннее.

А потом метка под тряпицей просыпается.

Она не жжёт, как жгла в переулке или на набережной. Она тянет. Будто в запястье открыли отверстие, и через него, ровно и жадно, из меня начинает уходить тепло. Сперва из руки. Потом из плеча. Потом откуда-то из-под рёбер, изнутри, из того места, где у человека, должно быть, и лежит его собственное донышко.