Книга Двор Ядовитых Сердец, страница 26 – Элис Нокс

Заблудилась. Окончательно.

— Потерялась, ведьма?

Голос за спиной заставил меня подскочить, сердце рвануло в горло, и я обернулась так резко, что качнулась. На секунду показалось, что упаду, но схватилась за стену, пальцы впились в холодный камень.

Морикай стоял у верха лестницы, руки скрещены на груди, одна бровь приподнята в немом вопросе. Крылья сложены за спиной, живое и мёртвое, контраст, который всё ещё поражал каждый раз.

Как долго он там стоял? Наблюдал, как я блуждаю по его мёртвому собору, словно мышь в клетке.

Раздражение вспыхнуло, горячее и неожиданное.

— Нет. Просто изучаю архитектуру. Очень... каменистая, — соврала я, вызывающе поднимая подбородок.

Он спустился по ступеням, медленно, размеренно, каждый шаг отдавался гулким эхом, заполняя узкое пространство, а каменное крыло волочилось за ним, скребя по ступеням с тем же мучительным звуком, что и ночью.

Скрежет. Снова и снова.

Он остановился в шаге от меня, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд.

В утреннем свете (тусклом, сером, просачивающемся откуда-то сверху сквозь невидимые щели) он выглядел иначе, чем ночью.

Хуже.

Тёмные круги под глазами стали глубже, почти чёрные. Линии у рта, на лбу были выгравированы болью, столетиями мучений, которые невозможно забыть. Челюсть покрыта тёмной щетиной.

Он не спал. Или спал плохо, терзаемый проклятием, которое не даёт покоя даже ночью.

Жалость кольнула (острая и нежеланная) и я оттолкнула её силой.

Не моя проблема. Не моя боль. Я здесь, чтобы выжить, не жалеть.

— Изучаешь, — повторил он с сомнением, и его взгляд сузился, оценивая меня так же внимательно, как я только что наблюдала его. — В восточном крыле. Старые кельи, пустующие сотни лет.

Он наклонил голову, и что-то в этом жесте было хищным, опасным.

— Или ты искала выход?

Я встретила серебро его глаз прямо, не отступая.

— А если искала? — Голос вышел тверже, чем я чувствовала. — Ты сказал, что я не узница. Значит, имею право изучать свою тюрьму.

— Не тюрьму, — поправил он. — Дом.

— Разница минимальна, когда нельзя уйти.

Его губы дёрнулись, не улыбка, что-то острее, опаснее.

— Философия с утра пораньше, — заметил он, и в голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — Интересно.

Пауза, потом он пожал плечами, и крылья дёрнулись следом: живое плавно, мёртвое с хрустом, который заставил меня поёжиться.

А потом его взгляд скользнул вниз, медленно, оценивающе, изучая меня с той же тщательностью, с которой изучают карту перед походом в неизведанные земли.

Задержался на платье. Потом поднялся к волосам, которые я прибрала в косу.

Что-то мелькнуло в серебре его глаз, быстро, чтобы понять что. Удовлетворение? Что я воспользовалась тем, что он оставил?

Я почувствовала, как нервозность поднимается волной, неконтролируемая и раздражающая, и рука метнулась сама (инстинктивно, без команды разума), заправляя выбившуюся прядь за ухо, хотя это было совершенно не нужно.

Идиотка. Почему ты нервничаешь? Это просто взгляд.

Но его взгляд не был «просто». Он был пристальным, взвешивающим, видящим больше, чем я хотела показать.

И когда он опустился ещё ниже, к ногам, я увидела, как что-то в его лице изменилось.

Брови сошлись.

Не много. Едва заметно. Но линия между ними углубилась, а челюсть напряглась.