Книга Девятый легион: туман мертвых богов, страница 71 – Баграт Мгелия

«Я не сойду с ума, — подумал он, чувствуя холод камня на груди и теплое дыхание пса у колена. — Потому что безумие — это роскошь для тех, кому есть что терять».

Север поднял амулет. Камни в вороньих глазах вспыхнули, но их свет не разогнал тьму туннеля, а словно вступил с ней в резонанс. Стены живого коридора дрогнули, приглашая войти. Где-то в центре строя, на носилках, застонал легат Цереал. В полной тишине его бред прозвучал как пророчество:

— ...стены дышат... он видит нас через корни... не будите спящего...

— Легион! — голос Севера звучал глухо в ватном воздухе. — Оружие к бою не готовить. Щиты сомкнуть. Смотреть в затылок впереди идущему. По сторонам не глядеть. Слушать только мой голос! Он шагнул первым. Сапог погрузился во что-то мягкое и пружинящее, похожее на теплую плоть. Ацер заскулил, когда его лапы коснулись этой поверхности, но пошел следом за хозяином. Запах гнили усилился, к нему примешался сладковатый аромат старой крови.

— Вперед! — скомандовал он. Пять тысяч человек и один пес шагнули в бездну. В мертвой тишине, нарушаемой только ударами ног по земле и шепотом Кая:

— Сорок пять... сорок шесть... сорок семь…

Как только арьергард, тащивший на себе беспамятного легата, переступил порог арки, корни за их спинами пришли в движение. Медленно, с влажным чавкающим звуком, вход начал зарастать. Стволы сдвигались, переплетаясь, отсекая путь назад. Ряды деревьев смыкались, превращая пространство в какой-то чудовищный тоннель, стены которого пульсировали. Свет внешнего мира померк. Теперь их освещал только амулет Севера и гнилое свечение. Они были внутри.

Времени здесь не существовало. Оно осталось там, за спиной, вместе с серым небом Британии, ветром и надеждой. Здесь, в вязкой, пульсирующей утробе, существовал только ритм.

— Тридцать две тысячи четыреста восемь... Тридцать две тысячи четыреста девять...

Голос Кая стал единственным хронометром Девятого Испанского легиона. Трибун больше не сбивался, не плакал, не жаловался на стертые в кровь ноги. Он превратился в живой механизм, шагающий за спиной Севера. Его шепот, сухой, монотонный, лишенный интонаций, въедался в подкорку каждому, кто шел рядом. Люди цеплялись за эти цифры, как утопающие за обломок мачты, потому что цифры были единственным, что оставалось неизменным в мире, где геометрия сошла с ума.

Они шли по «кишке». Север, чей разум был воспитан на трудах греческих архитекторов и римских инженеров, пытался найти другое слово, но оно не находилось. Стены, сплетенные из миллионов корней, содрогались в медленном, перистальтическом ритме. Пол под ногами был мягким, губчатым и теплым. Когда тяжелая, подбитая гвоздями подошва калиги прорывала верхний слой мха, из земли сочилась густая, пахнущая железом сукровица.

Ацер, шагавший у левой ноги Севера, страдал не меньше людей. Его лапы проваливались в чавкающую мякоть, когти не находили твердой опоры. Пес то и дело брезгливо встряхивал то одной, то другой лапой, пытаясь сбросить налипшую слизь.

Но хуже всего был воздух. Тяжелый, влажный, сладкий до тошноты. Он оседал на губах привкусом перебродившего меда, гнилых фруктов и старого мяса. Легионеры старались дышать через раз, но это не помогало. Лес был везде. Споры невидимой пыльцой висели в воздухе, проникали в поры, оседали на языке, прорастали сквозь мысли. Север чувствовал, как этот воздух — липкий, перенасыщенный сладким зловонием — проникает под кожу. Это был дурман, невидимая пыль, от которой немело небо и мысли становились тяжелыми, как сырая шерсть. В тесноте туннеля яд сгустился, превращаясь в густой невидимый туман, выедающий из людей волю.