Книга Жвачка 2, страница 12 – Э. Мадес

Четыре года коротких сообщений, в которых слова застревали между «прости» и «поговорим».

Четыре года, в которых шаги навстречу будто растворялись в воздухе.

— И давай проговорим ещё раз, — Шон чуть сильнее сжимает мои пальцы, возвращая в реальность. — Что ты ответишь, если он снова потребует объяснений? О том, почему ты тогда всё бросила?

«Всё бросила».

Эти слова режут слух.

Про Матвея и ситуацию с «гандоном хохлатым» Шон, конечно, не в курсе. Всю историю знает поверхностно и абстрактно, и, опять же, я ему благодарна за то, что не пытается лезть мне под кожу…

— Скажу, что сломалась под весом Большого. Что страх после той травмы примы — помнишь? — пророс во мне слишком глубоко, и я не смогла его вытравить, — чеканю каждое слово, следя за тем, как яркие огни Таймс-сквер прорезают стекло автомобиля. — Добавлю, что не выдержала их разочарованных лиц. Что тогда этот побег в Нью-Йорк казался спасением, а сейчас… сейчас я просто слишком их люблю, чтобы продолжать эту пантомиму, и очень хочу наладить мосты.

Правда — это детонатор. И я держу на нём палец.

Дед давно не в обойме, но он не музейный экспонат. В его жилах до сих пор течёт не кровь, а расплавленный свинец. Если он узнает, чьи именно пальцы сжимались на моём горле… если поймёт, кто превратил мою жизнь в пепелище, — Ивана Мечникова не остановит ни один казённый дом, реши он выйти на тропу войны. А я не хочу считать новые жертвы в этой бесконечной вендетте.

Ложь ложится на язык мягко, почти идеально.

Меня подташнивает от того, как сильно дед в своём упрямстве похож на Матвея. Опять он. Аристов — как фантомная боль: его нет в моей жизни, но шрамы продолжают ныть при каждой смене погоды. Выводит из себя диссонанс, нарастающий внутри меня: рука Шона на моём бедре и навязчивый образ другого в голове.

Шону тоже нельзя знать всё. Слишком грязно, слишком запутанно. Копаться в руинах того, что сотворил со мной Савин, — значит снова впускать ночные кошмары в реальность. А этого не хочется. Я ведь только научилась дышать без этого яда, жить, не оборачиваясь через плечо. И без Матвея тоже дышать смогла, хотя иной раз казалось — не смогу никогда.

— Вот и умница, — Шон чуть сильнее сжимает мою ладонь в знак поддержки. Замкнутое пространство салона больше не давит. — Хорошая речь. Всё чётко и по делу, без лишней воды. Без победителей и проигравших.

Он прерывается, явно сбивая градус напряжения, и в его глазах мелькает озорство.

— Кстати, значит ли это, что мы можем рассчитывать на крутые фотки и автографы от… Алеки'я Уваро'ва?

Прыскаю, не в силах сдержаться. То, как Шо коверкает имя и фамилию Лёшки, звучит слишком нелепо и смешно. Мандраж отступает, сменяясь чем-то больше похожим на предвкушение.

— Ничего не обещаю, но постараюсь договориться, — отвечать получается уже более жизнерадостно.

Особенно если учесть, что мой смех продолжает громыхать по всему салону, вызывая недоумение во взгляде шафера. Его реакция понятна. Едва ли он понимает хоть слово по-русски, но интонации, видимо, универсальны.

Такси сворачивает ближе к арене, где гул толпы просачивается даже сквозь закрытые окна. Огромные экраны Мэдисон-сквер-гарден, транслирующие анонсы предстоящих поединков, вспыхивают, заливая салон синим неоновым светом. Прямо перед нами появляется сосредоточенное лицо Лёшки.