Книга Жвачка 2, страница 13 – Э. Мадес

Он изменился, стал жёстче…

Или мне так кажется?

Я машинально выпрямляюсь, будто он может увидеть меня сквозь стекло и расстояние прямо с экрана. Глупость. Но тело реагирует раньше разума.

Лёшка здесь…

Дед будет рядом. Продолжаю себя настраивать.

Он всегда рядом, когда дело касается его учеников.

Я пытаюсь представить эту встречу. Он стоит у клетки, сложив руки за спиной. Седина стала гуще. Тот же цепкий, безжалостный взгляд. Он меня замечает. Узнаёт. Повисает пауза.

И что дальше?

Отвернётся?

Или кивнёт?

Горячая ладонь медленно поднимается от колена к подолу юбки, вырывая меня из мыслей. Мягкие подушечки пальцев настойчиво сминают ткань, требуя внимания.

— Хочу тебя, Ми. Останешься? — шёпот Шона бьёт в самую шею, обжигает, заставляя задрожать. — Я дико соскучился.

Мы обручены, до алтаря — пара шагов, но общие ночи для нас пока непозволительная роскошь. Я не готова впускать его в наш с Эмми мир так резко. Дочь — как губка, она впитывает всё. И я не знаю, как объяснить пока ещё трёхлетке, почему «этот дядя» спит в маминой кровати.

Было бы проще выдохнуть: «Потому что папа и мама должны спать рядом». Но Шон ей не отец.

Врать — подло, а говорить правду — слишком рано. Миллер предложил удочерение в позапрошлый понедельник, готов забрать нас обеих под свою полную опеку. Предложение щедрое, наверное, мне стоит вести себя благодарнее и радоваться, однако внутри меня всё ещё натянуты нервы. Я не могу просто повернуть ключ в замке спальни, отгораживаясь от ребёнка.

Он ведёт рукой выше, заигрывая, и я едва сдерживаю желание согласиться, понимая, что голова мешает телу просто наслаждаться моментом.

— Ну всё. Приехали, — негромко произносит Шон, когда машина плавно замирает у 31-й улицы, в стороне от бурлящего потока Седьмой авеню.

Город за окном кажется громче, чем обычно. Камеры, вспышки, выкрики, чьи-то восторженные визги. Люди, которые не нуждаются в представлении: бизнесмены, банкиры, селебрити — прячут лица от объективов.

Я глубоко вдыхаю, чувствуя, как мохер лонгслива едва заметно щекочет кожу. Сердце всё в том же ритме отбивает чечётку, но теперь в ней меньше паники и больше решимости.

Пора.

Пора выйти не только из машины.

Пора выйти из затяжного молчания.

Я провожу ладонью по юбке, проверяя, на месте ли складки, по пиджаку, ощущая под пальцами плотную ткань — мой личный доспех. Двенадцатисантиметровые шпильки устойчиво упираются в коврик салона.

Для примы это всего лишь другая сцена.

Другой свет.

Другие зрители.

— Готова? — тихо спрашивает Шон.

Нет.

— Да, — отвечаю ему я.

Дверца открывается, и прохладный майский воздух мегаполиса касается щёк, приводя в чувства.

Вот она — моя дорожка из жёлтого кирпича, ведущая прямиком в зону радиации.

И на этот раз я не собираюсь бежать.

Как и всегда, блистая манерами английского лорда, Шон выходит первым, манерно поправив манжеты сорочки, торчащей из-под пиджака. Обходит машину и, распахнув дверь, протягивает ладонь, помогая мне выбраться. После чего следует едва заметное касание тыльной стороны моей ладони: его губы греют и успокаивают лучше чая с ромашкой и пустырником. Подобная демонстрация трепета — его негласный сигнал: «Я рядом».

Но даже эта нежная забота не спасает от неприятно сгущающегося официоза. У VIP South Entrance (южного входа) нет места случайным прохожим или фанатам в помятых футболках. Под строгим навесом — только чёрные седаны и люди, чей статус считывается по безупречному крою пальто.