Книга Жвачка 2, страница 136 – Э. Мадес

Этот жест — не нежность. Это властный приют.

Остужает. Ставит гонор на паузу. Затылком улавливаю касание пальцев в волосах, а после — короткое замыкание.

Сам поцелуй становится финальным, смертельным ударом, который наживую перепрошивает мое сознание. Она выжигает старые настройки, ломая хребет моей убийственной ярости. Нокаут одним касанием нежных алых губ. Вся дурь, весь гнев и порыв распечатать фломастер марки «Миллер» вылетают из легких с хриплым, рваным стоном.

Обезоружен. Пленен. Уничтожен и заново создан ее волей.

В кайфе глаза прикрываю, позволяя оттащить себя в тень колонн. Перехватываю тонкую талию, придавливая к прохладной стене. Запоздало вспоминаю о фиолетовом безумии. Сверяю реакции Бу, отстраняюсь. Поймав в глазах аналогичный моему голод, возвращаюсь на верный путь к своей кончине.

Клубничный аромат щекочет ноздри. Знакомый вкус возвращает в прошлое, где я был счастлив.

Прекрасно знающая все мои болевые точки, умело пользуется запрещенными приемами. Грязно играет на слабостях.

Знает, что не откажусь от нее. Знает, сука, что люблю ее вусмерть. Не может не чувствовать.

Гнев на милость меняю, растягивая лыбу до ушей, радостно рога натягиваю.

Бэмби ж, блядь.

Театр кишит манерной публикой, ревностно соблюдающей этикет; в этом храме искусства даже супружеские пары избегают лишних касаний, боясь нарушить негласный устав приличия. На этом фоне то, что мы вытворяем в тени колонны, кажется первородным грехом и чистым бесстыдством.

За месяцы в Нью-Йорке я целовал её неоднократно, но, чтоб мне провалиться, никогда еще не было так сладко.

Её поцелуй действует как глушилка: мозг наживую выжигает нервные импульсы, отправляя телу моторные команды на уничтожение, но сигнал просто не доходит до мышц. Провод перерезан на полпути. Руки и ноги больше не слушаются моей злости, подчиненные её губам.

Губы давно потеряли чувствительность. Ширинка натянута куполом. Дымится вовсю, но оторваться сил нет — Мечникова окончательно расшатала мои нервы.

Вцепилась в меня так крепко, как никогда раньше.

Так сильно боится за Миллера?

— Show some respect for the arts, will you? Disgusting (Проявите хоть каплю уважения к искусству. Отвратительно).

Доносится сквозь вату в ушах. «Иди-ка ты нахуй, почтенная леди. У меня тут магнитные поля сместились, притянуло — сам в шоке».

— Get a room, you two! This is a theater, not a brothel (Снимите номер, вы двое! Это театр, а не публичный дом).

Мечникова моя разрывает контакт, откидываясь спиной на холодную каменную поверхность. Грудь подлетает при каждом вздохе, демонстрируя острые, как пики, соски.

— Давай уберемся отсюда, — быстро тараторит, задыхаясь от собственной смелости. — Давай сбежим, Мо? Прямо сейчас…

Эти слова — такие нужные, такие выстраданные — врезаются в уши сильнее промежуточного стоп-сигнала. Неужели начало белой полосы виднеется?

Внутри всё замирает от давно забытого ощущения счастья, а потом мозг, отравленный годами подозрений, начинает подкидывать варианты.

Я тот еще «Бэмби», но не настолько, чтоб не выкупить. На зрение не жалуюсь, офтальмолога проходил в апреле перед сборами. Отлично вижу, как косится в сторону лестницы. Свое любимое амплуа ебаной спасительницы накидывает. В загон увести пытается, пока не наделал фарша из её «идеальной» жизни.