Книга Жвачка 2, страница 157 – Э. Мадес

До боли знакомый взгляд. Точно так же моя Жвачка когда-то смотрела на меня. Тогда я зеленым был — не выкупал. Сейчас же осознание зарождающейся проблемы накрывает с головой.

Меня от этого блеска откровенно потряхивает. Ей одиннадцать, но характер там — пороховая бочка. Худшая смесь моих худших качеств и непробиваемого упорства матери. Если она нацелилась на этого пацана, то из-под земли его достанет, когда вырастет.

А Исламу-то, конечно, и дела нет до малолетки. Жаль только, что бесформенные малолетки имеют свойство вырастать и превращаться в соблазнительных длинноногих, мать их, лебедиц. Пока Гаджиев держит дистанцию, но я своим слишком вовлеченным взглядом замечаю, как он на секунду замирает, ощущая ее внимание.

Две искры в одном помещении. Рано или поздно полыхнет так, что разнесет весь мой зал.

Ну уж нет. Этому не бывать.

— Ей одиннадцать, Константиныч. Рано еще на пацанов смотреть. Пусть о математике думает, — отрезаю я, пытаясь унять глухую тревогу в груди.

— Ну-ну, — тихо смеется старик, и этот смех чудится мне скрипом сухой ветки. — Круг замыкается, Матвейка. Жизнь — штука цикличная. Помнишь, как с моей Мирой вокруг друг друга кругами ходили? Вот теперь садись в первый ряд, покупай попкорн. Будешь на своей шкуре тестировать, каково это — быть меж двух огней. С одной стороны — взрослеющая кровиночка, втрескавшаяся по уши в твоего воспитанника. С другой — боец, не совпадающий сам с собой. И поверь мне, твой Ислам — это ты же, только в кубе. Вспомнишь мои слова, когда он нашу Эмми разглядит. Подберется поближе и перед важным этапом прокатит нас на веселых каруселях. Сорвет подготовку, и будешь ты по залу бегать и волосы на себе рвать, как я когда-то из-за тебя.

Я недовольно клацаю зубами, издав глухой рык. Сказать нечего — крыть старого пса нечем, правда глаза колет. От мысли, что через несколько лет этот голодный зубастый щенок будет смотреть на мою Эмми так же, как я когда-то смотрел на Миру, внутри закипает чистая, первобытная ярость, смешанная с гордостью.

В этот момент в ноги мне с разбегу влетает пятилетний вихрь. Мой младший сын, до этого с сопением собиравший тренировочные конусы у зеркала, повисает на моих спортивках. Прерывая тяжелые мысли, легко подхватываю мальчишку одной рукой и одним движением забрасываю себе на шею. Мелкий тут же цепляется за мои волосы, победно хохоча.

— Ислам! Больше отдачи! Антон, молодец, — выкрикиваю я. — На сегодня всё!

— Мирослава с меня скальп снимет. Опаздываю на четверть часа, — оправдываюсь как сопляк перед тренером, передавая ему правнука.

— Ну лети, орел, — хлопает меня по плечу дед. — Ну что, детвора, поедем чаи гонять с яблочным пирогом?

Это слышу уже на бегу, устремляясь к выходу из зала.

— Тебя подвезти? — вдруг присвистывает старый пес, обращаясь к Исламу.

Этот вопрос вызывает во мне мощный приступ негодования. Я затормаживаю у самого выхода, оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на густо покрасневшую Эмми.

Блядь.

Ну нет же. Только не это.

— Иди, иди, Мотя. Чего застыл? Тебя там, кажется, время поджимает, — подмигивает мне Константиныч с ебливой хитринкой во взгляде.

И, словно в подтверждение, в кармане вибрирует телефон.

Достаю его — на экране светится застывшая в движении Мира, моя «Жвачка», в балетной пачке. Фото из далекого прошлого, которое я до сих пор не сменил на вызове.