Книга Нефритовая лиса, страница 121 – Крис Велрайт

— Я дочь семьи Дзяо. Меня зовут Ицин… — начала Ицин, стараясь говорить с достоинством. Пусть они ведут себя грубо — это от невежества, убеждала себя она. Надо напомнить им, с кем они имеют дело.

Но не успела она закончить фразу, как девушка, открывшая дверь, резко дернулась вперёд и схватила её за руку.

— Мы знаем, кто ты, — произнесла она, не глядя в глаза. Слова её были словно нож по воздуху.

Затем с неожиданной силой толкнула Ицин в узкий тёмный проход, заставив ту шагнуть за спину второй служанки, что уже шла впереди быстрым, выверенным шагом.

— А твоё имя тут ничего не значит, — бросила она через плечо. — Скоро его все забудут.

Шаги впереди заглушались тяжёлым эхом, а где-то сзади захлопнулась дверь. С каждым шагом она чувствовала, как с неё будто стирают остатки прежнего — звание, род, уважение. Всё исчезало во мраке этого коридора, вытесняемое страхом.

«Скоро его все забудут…»

От этих слов стало зябко, как будто имя — это не просто звук, а последняя ниточка, соединяющая её с миром, где она ещё была кем-то.

Они шли по узкому коридору, и каждый шаг отдавался в затылке глухим гулом. Стены были грубо сбиты из досок, и сквозь щели в одной из них просачивался тусклый свет, тонкие струи аромата и музыка.

Ицин замерла на мгновение. Там, за этой деревянной преградой, явно не произносили молитв и слов покаяние. Оттуда доносился весёлый говор, шелест тканей, звон бубенцов, плеск жидкости, льющейся в чаши, смех — женский, звонкий, и мужской, тяжёлый и довольный.

Что это был за «храм»?

Она хотела что-то сказать, но служанка, шедшая позади, подтолкнула её в спину, шепнув:

— Не останавливайся.

Внезапно шум стих, и всё пространство замерло. Даже свет, казалось, стал мягче. Наступила мгновенная, почти театральная тишина.

Затем раздался протяжный, будто натянутый до хруста, звук струн. А следом — женский голос.

Он пел. Нет — он звал, тянулся, обвивал душу.

"По реке, где луна — моя чаша,

Ты ушёл, не оставив следа.

Мой шёлк зацепился за ветви,

Моя тень уплыла без тебя.

На ветру серебрится дорога,

А под ней — только зреющий лед.

Мне не холодно — просто тревожно,

Ведь никто за мной не придёт."

Ицин остановилась вновь, теперь уже не в силах двигаться.

И это храм? — в очередной раз подумала Ицин, сжимая ладони в кулаки.

Она приблизилась к одной из служанок и тихо спросила:

— Где мы находимся?

Та обернулась, на её губах блуждала тонкая, издевательская усмешка.

— Неужели ты так и не поняла? — произнесла она, не удосужившись даже понизить голос.

— Бедняжку никто не предупредил, — хмыкнула другая, плетущаяся сзади. — Вот она удивится.

Служанки шли медленно, будто нарочно затягивая путь. В каждой их реплике звучала странная, затаённая злоба, как будто они давно ждали возможности вылить её хоть на кого-то.

— Ну надо же, какая нежная, — фыркнула та, что шла позади, и бросила в спину Ицин: — Ты правда думала, что тебя приведут в храм? В белые стены, с лотосами и благовониями?

— Ещё и с наставницей-старушкой, — подхватила другая, ведущая, — которая держит тебя за ручку и поёт мантры под колокольчик? Ха! Лучше бы она поменьше читала книжек.

— Гляди, как глаза пучит. Как будто в первый раз из дома вышла, — с усмешкой сказала первая, — Боги, да ты ж совсем не соображаешь, куда тебя притащили. Жаль, конечно… или не жаль. Скоро поймёшь.