Книга Игра, страница 77 – Tina Jay Rayder

Не клинок Аины. Не ледяной. И не привычный уже водный нож. Настоящий меч. Тонкий, острый, идеально легший в ладонь, будто его под нее и делали. Вдоль стали тянулся тонкий узор, рукоять не скользила, вес был ровно таким, каким надо. И если бы не то, что вокруг уже хрипели, падали, орали и рубились, я бы, наверное, успела впечатлиться.

А так только подумала:

О. Ну спасибо. Вовремя.

Первого Ищейку я ударила почти вслепую. Не красиво. Не “как в легендах”. Скорее как человек, который уже слишком долго выживает и потому не тратит время на лишнюю хореографию боя. Уклонилась от черного лезвия, шагнула вбок, коротко рубанула — и он рухнул.

Второй оказался справа.

Третий — почти сразу передо мной.

Шум стоял такой, будто мир рвали на куски не мечами, а прямо руками.

И все же... все же в какой-то момент я поймала ритм.

Вот в чем была главная подлость Игры. Даже войну она могла сделать такой, что в ней на секунду начинаешь чувствовать себя... живой. Не в высоком философском смысле. В телесном. Когда каждое движение — точное, каждое уклонение — настоящее, когда кровь в венах не просто течет, а стучит барабанами, и ты вдруг понимаешь: да, я могу. Я умею. Я выдержу. Еще шаг. Еще удар. Еще вдох.

Это было неправильно.

Но это было.

Я резко ушла от чужого клинка, развернулась и с удивлением увидела, как одна из моих русых прядей окрасилась в ярко-алый.

Новый цвет.

Новая эмоция.

Вот только времени разбираться, что именно во мне сейчас так сияет — восторг, ярость или безумие, — не было. Потому что я вдруг... засмеялась.

Да.

Прямо посреди битвы.

Не тонко, не нервно, не истерично. По-настоящему. Коротко, резко, с этим почти злым весельем, которое иногда прорывается, когда все вокруг настолько ужасно, что мозг просто не выдерживает и выбирает смех как единственную форму самозащиты.

— Да вы издеваетесь! — выкрикнула я, отбивая очередной удар. — Серьезно? Вот это у нас великая война?

Кто-то из наших обернулся.

Кажется, Алекс. Или Алекс. Черт их там разберет.

Но мне уже было все равно.

Я подняла голову.

И увидела Дмитрия.

Он стоял чуть поодаль, на приподнятом участке земли, и не вмешивался. Просто наблюдал. Светлый, безупречный, почти неуместный на фоне всей этой кровавой грязи. Его белокурые волосы ловили свет, лицо оставалось спокойным, почти холодным, и от этого меня вдруг пробрало такой злостью, что я снова рассмеялась.

Вот он.

Кукловод.

Маленький принц на холме.

Красивый, умный, сломанный — и смертельно уверенный, что имеет право распоряжаться чужими жизнями как фигурками на доске.

— Дмитрий! — крикнула я.

Он повернул голову.

Вокруг все еще дрались, падали, рвали друг друга на части, а я стояла посреди этого безумия с мечом в руке и чувствовала, что во мне поднимается не просто ярость. Что-то другое. Больше. Выше. Страннее. Как будто все куски, которые так долго царапали меня изнутри, наконец решили сложиться хоть в какую-то картину.

— Что? — донесся его голос.

Спокойный.

Почти ласковый.

Как же я его в тот момент ненавидела.

— Это не ради власти, да? — крикнула я. — Ты же не власть тут доказываешь!

Он не ответил.

Но в его лице что-то дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

И именно этого мне хватило.

Как будто я нашла трещину.

Как будто интуиция, которая в последнее время все чаще жила отдельно от разума, вдруг вынырнула изнутри и зашептала: давай. Еще. Ты почти поняла.