Книга Мертвые земли Эдеса, страница 71 – Софья Шиманская

— Зачем это было? – Луций сам перекинул его руку через свою шею, чтобы вывести Орхо прочь с трибун. Но талорец не стал опираться на него и лишь потрепал по волосам.

— Мне же нужно было вернуть все, что ты на меня потратил.

— Я бы не разорился, – проворчал Луций, – ты просто красуешься.

— Вовсе нет.

Паника неуверенно отступила. Луций воспроизвел весь короткий бой в памяти и укоризненно покачал головой, сжав губы. Не позволил ни единой искре восторга проявиться на лице.

Покинув ямы, они свернули в узкий проулок между двумя ветхими зданиями, заглушавшими шум музыки и голоса толпы. Луций повернул талорца к себе лицом и начал было чертить Печать Исцеления, но тот опустил его руку и сел на крыльцо одной из заброшенных инсул. Луций вздохнул. Шрамы Орхо, кажется, коллекционировал – новый встал аккурат в симметрию к тому, который оставил Марк Центо.

— Кто такой Айлан?

— А что? – усмехнулся Орхо.

— Это твое настоящее имя? – фыркнул Луций, отчего-то смутившись. – Ты не много о себе рассказываешь.

— Это мой сокол, – отмахнулся талорец, – он обожает такие развлечения.

Луций упер ладонь в стену над головой Орхо и навис над ним, прищурившись. Щеки талорца раскраснелись, он то и дело касался языком свежей раны. Орхо вытянул руку, пытаясь схватить бурдюк на груди Луция, но тот перекинул его за спину.

— Почему тебе не нравится, когда я меняю лицо?

Талорец отвел взгляд и, помедлив, спросил:

— Ты знаешь, что такое Кал’даор?

— День духов.

— И чему тебя научила твоя кормилица. – Орхо разочарованно цокнул. – Кал’даор – это день, когда духи покинули этот мир и оставили людей в покое. Мы празднуем их исход.

— И что?

— В этот день нельзя лгать и лукавить. Духи любят загадки. Они могут заинтересоваться тобой и обратить на тебя внимание. Поэтому не стоит прятать лицо в этот день. Да и в любой другой тоже.

Луций сглотнул. Отчего-то по горлу прокатился шерстистый комок разочарования. Он словно рассчитывал на другой ответ – но сам не знал на какой.

Снег был повсюду. Ровным ковром он простирался до самого горизонта, а горизонт был так далеко, что казалось, во всем мире ничего не осталось, кроме этого снега.

Луций никогда в жизни не видел столько пустоты. Она обнимала его, сдавливая ребра с отчаянной нежностью, успокаивала разбушевавшийся пульс. С усилием выдохнув облачко пара, Луций поднял голову. Там, на небе, он мог увидеть каждую звезду, которая существовала или только собиралась однажды вспыхнуть. Зеленые и красные всполохи небесного огня лизали щеки, отпечатывались на радужке разноцветными пятнами. Треск мороза казался лопающимися искрами этого костра. Небо сгорало для своего единственного зрителя. Север встречал его лучшим, что у него было.

Холод словно рвал мир на части, но Луций почти его не чувствовал. Нет, не так. Холод целовал и покусывал его кожу. Дразнил, вился вокруг, щекотал невесомыми касаниями и не причинял вреда. Он был ласков. От него не хотелось бежать, хотелось закружить его сильнее, потому что, кроме холода, ничего не осталось, и от этого было мучительно горько. Запрокинув голову, Луций смотрел на полыхающее небо, чувствовал, как редкие снежинки опускаются на кожу и не тают, и задыхался от сдавивших горло слез и вместе с тем дикого восторга. Он все потерял. Вытянул руку, бессильно царапнул воздух и не увидел ни единой искры магии под пальцами. На месте чего-то важного теперь вкрадчиво поблескивал иней. Каждым нервом в теле Луций чувствовал неизмеримо больше, чем раньше, и это выбивало землю из-под ног. Страх и отчаяние, воля и выбор распирали грудную клетку, накатывали волна за волной.