Книга Измена. Хроника предательства, страница 13 – Галина Колоскова

— Вот прихожая, — Кирилл зажигает свет. — Спальня направо, гостиная налево, кухня в конце коридора. Ванная, туалет, балкон.

Я иду по коридору. Провожу пальцем по подоконнику — чисто. Значит, он действительно приезжает, проверяет, убирает.

На стене в гостиной — вышивка крестиком. «Дом там, где сердце». Ровные стежки, аккуратные края, немного наивные розы по углам.

— Мама вышивала, — вздыхает Кирилл у меня за спиной. — Она вообще всё руками делала. Вязала, шила, консервацию крутила. Я в детстве думал, что все мамы такие.

— А потом?

— Потом вырос.

— И что?

— И понял, что не все. Только моя.

Я смотрю на вышивку.

— Красиво.

— Да.

Он стоит у двери, не заходя в комнату. Даёт мне пространство, не давит, не торопит.

— Полотенца в шкафу, бельё чистое, посуда есть. В холодильнике пусто, но магазин в соседнем доме. Если нужно что-то срочно — я могу съездить.

— Нет, спасибо. Завтра схожу.

Он кивает.

— Я оставлю ключи. Мой номер — у вас есть.

— Есть.

— Тогда я пойду.

Я провожаю его до двери. Он надевает пальто, поправляет воротник, поворачивается ко мне.Медлит.

— Маша.

— Да?

— В паспорте штамп о разводе — это просто бумажка.

Я смотрю на него пустыми глазами. Не понимаю, о чём он говорит.

— Вы всё равно уже не та женщина, которая вчера утром варила ему кофе.

Он говорит это тихо. Без пафоса. Без попытки утешить. Просто — констатирует факт.

Я молчу.

— Спокойной ночи, — говорит он.

— Спокойной ночи.

Дверь закрывается.

Я стою в прихожей чужой квартиры, среди запахов чужой жизни, под вышивкой, которую вышивала чужая мёртвая женщина.

Иду на кухню.Открываю кран. Жду, пока вода станет холодной. Пью прямо из ладони — жадно, большими глотками. Вода течёт по подбородку, капает на свитер.

Сажусь на табуретку.

Здесь, на Фрунзенской, очень тихо.Москва горит огнями. Чужие окна, чужие жизни, чужие праздники. Где-то там, на Соколе, в моей бывшей квартире, стоит хрустальная ваза с сорока пятью алыми тюльпанами.

Я оставила их там.

Воды им хватит на три дня. Потом они завянут. Опустят головы, осыплют лепестками полировку стола. Никто не сменит им воду.

Я достаю телефон.

Сообщение от Алёны: «Мам, ты где? Папа сказал, ты уехала к подруге. Всё нормально?»

Я набираю ответ: «Всё хорошо. Я позвоню завтра».

Отправляю.

Сижу в тишине.

Мне тридцать семь лет. У меня нет дома. Нет машины. Нет мужа. Дочь — на его стороне. Я обхватываю себя за плечи. Крепко, до боли в пальцах. До синяков.

— Ничего… — шепчу я. — Ничего.

В доме напротив зажигаются окна.

Я сижу и считаю их. Одно. Второе. Третье. Четвёртое.

За ними люди. Они ужинают, смотрят телевизор, спорят, мирятся, любят друг друга. У них есть завтра. У них есть послезавтра. У них есть жизнь.

У меня теперь тоже есть.

Чужая квартира. Чужая жизнь. Чужая вышивка на стене.

«Дом там, где сердце».

Я закрываю глаза.

Я не знаю, где моё сердце сейчас. Кажется, я оставила его в луже на обочине, вместе с самоуважением и надеждой на счастливую старость.

Но я дышу.

Значит, я ещё жива.

А всё остальное — потом.

Я просыпаюсь в пять утра от тишины.

В моей московской квартире никогда не бывает тихо. Там всегда шумит лифт, гудит вентиляция, соседи сверху смотрят телевизор так громко, что вибрирует люстра. Там слышно, как Роман ворочается во сне, как Алёна ставит музыку на минимальную громкость, как кофемашина выпускает пар ровно в 7:15.