Книга Эйдолон, страница 17 – Гидеон Торн

Я проснулась в своей кровати. Голова раскалывалась. Я простонала, пытаясь уткнуться лицом в подушку, и тут же вздрогнула — от запаха. Пахло дорогим виски и вчерашним стыдом. Запах въелся в ткань. И в меня.

Вчера…

Картинки всплывали обрывками: свечи, джаз, стейк… его рука на моём колене. Его палец на губе. А потом — темнота и провал в памяти. Стыд обрушился волной, горячий и сильный, как похмелье. Идиотка. Напилась в стельку…

Я попыталась сесть. Мир поплыл, желудок угрожающе заурчал. И тут мой взгляд упал на тумбочку. Да, вот он, унизительный триумвират заботы: бутылка минералки, таблетки и розовое пластиковое ведро. Оно стояло с видом готовности к худшему.

Сердце сжалось. Не от нежности. От осознания: он видел. Видел, как его «значимый опыт» закончился моим отключением из-за собственного безрассудства. Я схватила таблетки, запила их большим глотком воды. Облегчение не пришло, но появилась слабая надежда, что выживу. «Никогда больше, — прошипела я себе под нос, ненавидя это ведро. — Хотя бы до следующего дня рождения».

Пытаясь встать, я пошатнулась. Споткнулась не о ковёр, а о собственную слабость. Под одеялом — голая кожа. Меня пронзил холодный ужас. Я сдернула одеяло и увидела худшее: я была раздета. Джинсы, футболка, даже носки — всё аккуратно сложено на стуле. Осталось только… нижнее бельё. Чёрные кружева, надетые вчера в попытке почувствовать себя соблазнительной, а не глупой. Оно осталось на месте. Маленькая деталь? Но важная. Он снял с меня всё, но остановился здесь. «Учтивость» — это было именно то слово. Намёк на границы. От этой мысли меня передёрнуло. Я накинула халат, затянула пояс потуже, будто доспехи.

Выйти в коридор было как выйти на минное поле. Гостиная была пуста. Стол сиял чистотой. Ни следа вчерашнего ужина. Только слабый запах жареного мяса и воска. Я прошмыгнула мимо, устремившись в ванную, как беглец.

Горячая вода душа стала очищением не только тела. Я стояла под почти кипятком, смывая с кожи остатки вчерашних прикосновений — настоящих и пьяных фантазий. Его палец на губе… Тепло его руки… Шёпот… Вода уносила стыд, уносила похмелье, оставляя лишь странную, ноющую пустоту и ломоту в мышцах. Когда я вышла, завернувшись в полотенце и наскоро обмотав мокрые волосы другим, мир казался чуть устойчивее. Голова всё ещё гудела, но уже не раскалывалась. Желудок подавал робкие сигналы — не протеста, а интереса. Пахло… бульоном. Наваристым, домашним, с лаврушкой и перцем.

На кухне, как всегда при нём, царила стерильная чистота. На плите стояла кастрюля. Я подошла, сняла крышку. Пар ударил в лицо, а вместе с ним — запах: прозрачный, золотистый куриный бульон. Пахло детством, которого не было, и заботой, которая пугала. Я налила себе большую чашку.

Ела не спеша. Бульон был идеальным — нежирным, но насыщенным. Он успокаивал желудок, согревал изнутри. И только допив последний глоток, я заметила: тишина. Не просто тихо. Полная, гнетущая тишина. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни едва слышного гула. Как будто я одна. Где мой вчерашний горе-соблазнитель? Спит ли он? Или просто выключился в позе «ожидания» посреди чулана?

И тут я услышала. Сначала еле-еле, через приоткрытое окно над раковиной. Потом отчётливее. Металлический скрежет. Глухой, ритмичный стук. Звуки доносились со двора. Заросшего, заброшенного заднего двора.