Книга Эйдолон, страница 39 – Гидеон Торн

Вина была. Глупая, едящая изнутри. Покупая его в порыве скуки, одиночества и после долгого, пусть и затяжного, разрыва с живым человеком (который, как водится, заглянул в душу и ушёл, прихватив пару осколков сердца), я искала не секс-робота. Я искала… глубины без риска. Надёжности без предательства. Существо, которое увидит весь этот ком страхов и комплексов под моим вечно колючим сарказмом — и не сбежит, не сломается, не сочтёт обузой. Я хотела понимания, но отказывалась объяснять. Требовала «человечности», но отмахивалась от него, как от назойливого гаджета, когда он пытался до этой человечности докопаться. Какой идиотизм! Ждать, что алгоритм, даже самый продвинутый, волшебным образом расшифрует клубок моих противоречий: «да, хочу близости, но только не сейчас, не так, и вообще, ты же не человек!». С ним нужно было говорить. Чётко. Как с… ну, да. Как с человеком. Ведь даже разумной машине, чтобы выдать лучший результат, нужен чёткий запрос. Почему я решила, что с ним будет иначе?

Но обида никуда не делась. Я чувствовала её кожей: в том, как его пальцы избегали малейшего прикосновения, когда он подавал мне чашку; как взгляд скользил мимо, а не на меня, как раньше; как он замирал, заслышав мои шаги, делая вид, что слова в книге вдруг стали куда интереснее. Не знаю, что творилось в его «Динамической нейросетевой матрице», но это было не просто следование протоколу «после отказа — дистанция». Это было… отступление. Отключение той самой важной части, что делала его чем-то большим, чем просто функцией.

Раннее субботнее утро выдалось прохладным и ясным, с небом цвета размытой акварели и воздухом, пахнущим последними осенними цветами и сырой землёй. Я вышла в сад, потягиваясь, — не столько за вдохновением, сколько чтобы сбежать от экрана ноутбука. И замерла.

То, что он сделал за две недели молчания, впечатляло. Тот хаос бурьяна, что я когда-то считала своим двором, теперь напоминал… парк. Аккуратные грядки с ещё хрупкой зеленью всходов, дорожки, посыпанные гравием, подстриженные яблони. И клумбы. Огромные, пышные клумбы вдоль забора, где цвели те самые маргаритки и незабудки из купленных мной на импульсе семян. Белые, голубые, розовые пятна на фоне тёмной земли — наивные, трогательные. Как детский рисунок, исполненный с инопланетной точностью. Он стоял у дальней клумбы, спиной ко мне, вбивая колышки для будущих вьющихся растений. На нём была одна из тех простых тёмных футболок, что я купила ему «для грязной работы» (хотя он, конечно, отстирывал их до идеальной чистоты после каждого выхода). Мускулы спины играли под тканью при каждом движении. Солнце золотило его затылок.

Он знал, что я вышла. Даже не обернувшись, он слегка замер лишь на мгновение — едва уловимая пауза в работе, — а потом продолжил вбивать колышек. Упрямо. Отстранённо. Я медленно прошла вдоль грядки с зеленью, любуясь его трудами, но не смея нарушить это хрупкое перемирие молчания. Не заметив под ногами садовый шланг, я зацепилась за него. Я не удержалась, шлёпнулась на колени с глухим «Ох!». Больно не было — мягкий гравий смягчил падение, — но от неожиданности я вскрикнула.

Он был рядом почти мгновенно. Бросил лопату — она воткнулась в землю вертикально, как знамя. Присел на корточки, его лицо было напряжённым, брови сведены. Он быстро протянул руку, чтобы помочь, но замер в сантиметре от моего локтя, словно обжёгшись. Он всё ещё боялся. Боялся коснуться после того раза. После моего крика, моего бегства.