Книга Артефакторская контора "Странные вещи", страница 92 – Елена Ахмедова

Дмитрий улыбнулся:

— Договорились.

И это «договорились» прозвучало как что-то очень важное.

В конторе Серая посмотрела на отчёт, потом на Лидию:

— Ты отклонилась от плана.

Лидия напряглась, готовясь оправдываться, но Серая продолжила:

— И сделала правильно. Иногда данные приходят не до работы, а во время. Главное — ты держала контур и не потеряла контроль над ситуацией.

Кристина, проходя мимо, хлопнула Лидию по плечу:

— Знаешь, в первый раз я вообще забыла взять модуль. Артём тогда всё сделал сам, а я стояла и пыталась понять, как я могла так облажаться.

Артём, покраснев, пробормотал:

— Ну, я просто… знал, что надо.

Лидия вдруг почувствовала, что не одна. Что все они учатся, и у каждого свой способ не сорваться. «Может быть, контроль — это не про идеальный план. Может быть, контроль — это про то, чтобы не отпустить руку, когда становится скользко».

Вечером она и Дмитрий сидели в маленькой кафешке рядом с конторой. Лидия всё ещё держала в голове цифры, параметры, графики. Но когда Дмитрий спросил:

— Что тебе больше всего не нравится в том, что мы делаем не по плану?

она ответила честно:

— Страх, что я не замечу ошибку.

Он кивнул, будто это было самое понятное в мире:

— Я тоже боюсь ошибок. Только я боюсь, что из‑за слишком строгого плана мы не увидим, что происходит на самом деле.

Она помолчала, потом тихо сказала:

— Я буду стараться не зажимать всё в протокол. Но мне нужно, чтобы ты… говорил мне, если я начинаю давить.

Дмитрий протянул руку, коснулся её пальцев, не сжимая, просто показывая, что он рядом:

— Буду. Обещаю.

И Лидия впервые за долгое время почувствовала, что контроль — это не значит делать всё самой. Контроль — это знать, что ты не одна, и что рядом тот, кто не даст упасть, даже если план придётся менять на ходу.

Пятница. Вечер. В кафе " Вишнёвый сад" было шумно: кто-то спорил о коэффициентах рассеивания, кто-то грел ладони о стакан, а Серая и Макс сидели у окна, где сквозь стекло пробивался мягкий, уже почти летний свет — такой, какой бывает только в середине весны, когда город будто сбрасывает тяжёлую зимнюю шубу и пробует дышать свободнее.

Макс крутил в пальцах ложечку, не глядя на неё, будто она могла подсказать, как правильно начать разговор.

— Завтра у меня дома… ну, ты знаешь. Родители, сестра. Всё сразу.

Серая чуть приподняла бровь, но в глазах не было насмешки — скорее спокойное ожидание:

— И ты боишься, что я сбегу по дороге.

Он фыркнул, но тут же признался:

— Немного. Мама у меня… ну, она всё замечает. И потом будет звонить и спрашивать: «А что она ела? А улыбнулась ли, когда ты про кота рассказывал?»

Серая тихо рассмеялась, и этот смех прозвучал непривычно легко:

— Значит, надо будет улыбнуться про кота.

Макс посмотрел на неё так, будто хотел запомнить именно эту минуту: весну за окном, её улыбку, то, как свет ложится на её волосы.

— А ты… не хочешь ничего рассказать им про себя? Ну, хотя бы самое простое. Про работу, про то, как ты вообще оказалась в нашем городе.

Внутри у Сераи что-то сжалось — не от страха, а от старой привычки прятать себя за сухими фактами. Но сегодня прятать не хотелось.

— Я не «оказалась» в вашем городе, — сказала она, подбирая слова так, будто боялась, что они разобьются о шум кафетерия. — Я просто… появилась. В двенадцать лет. В середине зимы, когда снег скрипел под ногами, а воздух был такой колючий, что дышать было больно. Я не знала, откуда я. Помню только, что стояла и смотрела на чужие окна, в которых горел свет, и думала: «Там есть кто-то, кто ждёт». А потом поняла, что никто не ждёт.