Книга Равновесие Парето, страница 99 – Денис Бурмистров

— Что это было? — я обратился к Карчевскому с нескрываемой дрожью в голосе.

Геолог хмуро смотрел в окно, пожевывая губы. Не поворачиваясь ко мне, проговорил:

— Надеюсь, что все же не инопланетяне.

Вечер мы встречали в разных углах квартиры. Карчевский обосновался на кухне, заставив стол импровизированной пепельницей, роль которой исполняла найденная майонезная банка, миской с сухариками, чашкой с остывшим кофе и практически опустевшей бутылкой с коньяком. Он читал взятую с полки книгу, периодически откладывая ее и подходя к окну.

Я слушал за всеми его перемещениями из комнаты, лежа на диване. Я уставился в хмурое небо, которое было видно через окно, мрачно размышлял.

После того, как мы стали невольными свидетелями нападения загадочных теней на прохожего, все разговоры как-то разом прекратились. Я перестал допытываться у Олега о происходящем в городе, Карчевский перестал хохмить и зубоскалить. Мы недолго посидели за кухонным столом, переваривая увиденное, потом геолог разлил коньяк по стаканам. Не чокаясь, выпили. Я было завел разговор о том, что мы могли бы как-нибудь помочь, а не пялиться в окно, как старые бабки. Карчевский велел мне заткнуться. Я обиделся, встал из-за стола и ушел в комнату.

Спустя час Карчевский пришел в комнату и молча стал ковыряться в книжной полке Дениса. Вытащил коробку шахмат. Предложил сыграть, а не вести себя как маленькие девочки. Я был обижен и отвернулся от него. Олег пробурчал, что сегодня ему все равно придется заночевать у меня, взял с полки книгу и удалился на кухню. Я не стал возражать, внутренне радуясь.

С тех пор, вот уже порядка трех часов, мы старались каждый по своему скоротать время до наступления ночи.

Я лежал на спине, подложив руки под голову. Я смотрел на темнеющее небо. Казалось, оно одно не участвовало в свистопляске картинок за окном.

В моей голове была какая-то затуманенность, пустота. Мысли отказывались складываться во что-то определенное, перескакивали с темы на тему. Мой мозг просто перебирал все события дня, разбавлял их с эмоциями, тасовал будто карты, смешивая с догадками, со страхом смерти, с жалостью к самому себе и с планами действия на завтра. Все это проходило безостановочным потоком сквозь мою голову, вращалось по кругу, вновь и вновь, иррационально и бессмысленно.

Слишком много впечатлений. Слишком много информации. Я не привык так жить.

В какой-то момент я поднялся, чтобы сходить в туалет, и заметил, что в комнате темно. Еще светлело небо на улице, но квартира уже погружалась во мрак, который расползался из дальних углов квартиры по полу и стенам.

Я сходил куда хотел, принес свечи, демонстративно игнорируя читающего Карчевского. А ведь уже и не помню, за что я на него обиделся. Точнее, помню из-за чего, но не помню, с чего я так близко принял сказанное к сердцу. Впрочем, как это часто бывает, нам важен не сам повод обиды, а та показная возможность, которую с помощью этой обиды можно реализовать. Что-то доказать своим видом, своими поступками. Что-то дать понять, дать прочувствовать. Ведь, не обижайся мы, никто бы так ничего и не узнал бы, чего мы хотим?

Но все равно выходило глупо. Потому, после того, как я поставил пару свечей на письменный стол в комнате, закрыл дверь в темную спальню, я выглянул на кухню и сообщил Карчевскому, что ложусь спать. Что могу дать ему матрац и подушку, а также покрывало от дивана. На что Олег, вполне обычно, будто я и не обижался на него, поднял глаза от книги на меня, улыбнулся, покачал головой и сказал, что все равно не заснет. Бессонница. Я, неожиданно для себя, улыбнулся в ответ, сказал, что оставлю все названное на полу в комнате. Пожелал спокойной ночи. Взял из комнаты свечи и принес Олегу на кухню, добавив к уже имеющимся трем. Потом, с легкой душой, пошел на диван. Разделся и лег. Некоторое время разглядывал тени на потолке, которые падали из освещенной кухни. И незаметно провалился в сон без сновидений.