Книга Последняя надежда Этэры, страница 86 – Алекс К. Уиллис

Его взгляд скользнул по комнате. Беспорядок, который раньше он считал милым, творческим хаосом, теперь предстал перед ним во всей своей уродливой наготе. Груды книг на полу – не свидетельство любви к знаниям, а баррикады от жизни. Пыль на поверхностях – знак беспомощности, неспособности поддерживать даже видимость контроля. Разбросанная одежда – бесцельность, отсутствие дисциплины.

Он подошел к стене, где висели его фотографии. Тогда он пытался найти красоту. Теперь эти кадры смотрели на него чужими, наивными глазами. Человек, державший тогда камеру, был другим. Легкомысленным дилетантом. Он не знал цены, которую придется заплатить. Он не чувствовал боли, отлитой в металл. Эти снимки были не его памятью. Они были памятником тому, кого больше не существовало.

Его ноги сами понесли его в ванную. Он щелкнул выключателем, и яркий свет обрушился на него. Он взглянул в зеркало.

И увидел незнакомца.

Изможденное, осунувшееся лицо. Резкие тени под скулами. Глаза… Боги, глаза. В них не осталось и тени прежней мягкости, того вечного замешательства офисного работника. Теперь в его взгляде была чужая, взрослая жесткость. Глубина, выжженная страхом и знанием. В этих глазах жила тень багрового неба и холодный блеск чуждого алгоритма.

Он попытался улыбнуться. Просто чтобы проверить, может ли он еще это сделать. Уголки губ дрогнули и поползли вверх, но получилась не улыбка. Получилась гримаса. Оскал усталого, израненного зверя, заглянувшего в бездну и узнавшего в ней часть себя. В этом отражении не было ничего от Романа, который покупал книги на барахолке. Это был солдат. Изгой. Мост между мирами, который ненавидел оба берега.

Он отшатнулся от зеркала, отвернулся и, схватившись за раковину, тяжело задышал. Дом больше не был домом. Он был ловушкой. Мавзолеем для человека, которым он больше не был.

Ошеломленный, почти раздавленный открывшейся ему пропастью между тем, кем он был и кем стал, Роман действовал дальше на автомате. Ему нужно было проверить единственное, что оставалось от его новой, уродливой реальности – его связь с ней. Его способности.

Он вышел на улицу. Солнечный день, обычный городской шум. Люди спешили по своим делам. И он попытался сделать то, что стало для него второй натурой на Этере – раскрыться. Выбросить свои чувства, как сети, и просканировать эфир.

Результат был оглушительным. Но не ясностью, а хаосом.

Вместо четких, отдельных эмоциональных сигналов, которые он научился читать в адреналиновом фокусе боя, на него обрушился смутный, оглушающий гул. Беспорядочная какофония из тревог о невыполненных рабочих задачах, фоновой скуки стояния в очередях, мелких раздражений из-за толкотни в метро, мимолетных вспышек радости от сообщения в телефоне. Это был невыносимый шум. Как если бы он пытался слушать сложную симфонию, заглушенную толстой бетонной стеной. Он слышал громкий, бессмысленный гул, но не мог выделить ни одного инструмента, ни одной отдельной «ноты». Его дар, заточенный на выживание, на считывание смертоносных намерений и острой боли, был беспомощен перед этим месивом бытовых, приглушенных переживаний. Он вызывал тошноту и головную боль.

Отшатнувшись от этого эмоционального смога, он закрылся, пытаясь отфильтровать хотя бы один знакомый сигнал. Самый важный.