Книга Ловя отражение Луны, страница 187 – Гвендолин Доу

Господин Люсин выпростал белые руки из рукавов и стал продевать нить в иголку. Кожу его покрывала сеть маленьких розовых шрамов, на кончиках пальцев красовались свежие сочащиеся ранки. Он заботился о себе лишь настолько, насколько того требовал образ великого Астролога и предсказателя, но в остальном относился к телу как к расходному материалу.

На столике в его доме вместо привычного чайного сервиза или монет для гадания Гу Минь обнаружил позаимствованный набор для шитья и подобранные в цвет накидки нити.

Юноша поднял голову и попытался объясниться:

— Господин, я…

— Не надо, молодой господин Гу, – мужчина закрыл глаза, открыл и попытался снова продеть нить в иголку, – твои чувства не требуют оправданий. Человек помнит лишь одну жизнь, и следует избегать опрометчивых поступков.

Люсин-цзунши нахмурился, когда у него в очередной раз не вышло обуздать нить. Гу Минь, не удержавшись, попросил разрешения помочь и без труда попал в игольное ушко.

У него плохое зрение? Как можно так плохо шить? – задумался он, наблюдая, как Астролог взял оторванный рукав накидки и стал стежок за стежком пришивать его обратно. Игла порой упиралась не в ткань, а в плоть, отчего по указательному пальцу Люсина-цзунши уже текла кровь.

Он сильно дорожил этой накидкой и не позволял никому даже ее касаться, не то что зашивать.

— Я был строг к молодому господину, – сказал Астролог, – потому мне бы хотелось извиниться. Подарок был бы уместен при победе, но… Пожалуй, звезда-гостья спутала все мои расчеты.

— Подарок? – широко раскрыл глаза Гу Минь.

— Верно, – мягко произнес мужчина, – я завернул его в ткань, а то своим сиянием он ослеплял. Пойдите и посмотрите в дальней комнате.

Не чувствуя рук от нетерпения и восторга, юноша прошел, куда указали, и подошел к лежащему на рабочем столике свертку. Подцепив край, Гу Минь развернул предмет, и лучи, словно от маленького солнца, ослепили его на мгновение.

— Вот и ты, Юянгуан, – прошептал юноша, подхватывая лук и прижимая к себе, словно найденную необходимую часть его самого.

Легендарный поэт Ли Бай, живший при Танах, был влюблен в Луну. Но не следует принимать слова такими, какими их записывают ученые мужи и все окруженные книгами обитатели пыльных кабинетов, которые боятся выйти за порог и взглянуть на мир. Возможно, этой Луной была служанка Чанъэ ^[218], дарующая гениальному пьянице идеи для его стихов. Может быть, это была императрица, чувство к которой было подобно попытке сорвать звезду с неба голой рукой. Это могла быть сама жизнь, невыносимая в полноте красок для гениального ума, отчего Ли Бай часто пребывал в сладкой тоске, припадал к вину и слагал свои шедевры.

Известно лишь, что однажды легендарный поэт сильно выпил и отправился на лодке вдоль реки Янцзы. Была ночь, тихая и звездная, и взошла красавица Луна. Ли Бай восхитился и немедленно сложил стих, который, к сожалению, некому было записать. Поэт склонился над рекой и увидел ее белое лицо так близко, что в порыве страсти протянул к ней руки и обнял.

Ли Бай упал в воду, и течение реки медленно унесло его из мира смертных к, может быть, его лунной красавице.

Стремление к недостижимому, преисполненное сладкой тоской, – выбор безумца, и таким был Мо Ян. Он мечтал о страсти чувств и свершений, какие только возможны в Поднебесной, он читал о подвигах и трагедиях. Но в собственной жизни у него был лишь голод, скитания одичавшей псиной и лишения, лишения, лишения. Неужели прошло время поэтов и лунных фей?