Книга Последняя спичка, страница 76 – Мари Варей

— Расскажите мне…

Высморкавшись, она собирается с духом и решительным тоном принимается говорить. Иногда я поражаюсь, какой силой она обладает, какую проявляет стойкость.

— Мы возвращались с ужина у какого-то влиятельного в его профессиональном кругу человека. Мероприятие оказалось тягостным, слишком жаркие споры на политические темы не давали расслабиться, и когда мы сели в машину, его раздражение выплеснулось наружу.

— Каким образом?

— Вербально… Он заявил, что у меня вульгарное платье и в нем я выгляжу шлюхой… Я защищалась, спрашивала, кем он себя возомнил, чтобы оскорблять меня. Я велела ему остановить машину — хотела выйти. Он не остановил. Всю дорогу мы орали друг на друга. Он кричал, что ему было стыдно за меня и что я так вырядилась нарочно, этот ужин был важен для него, а я, эгоистка этакая, наплевала на все. Во мне бушевала ярость, в ту ночь я даже спала на диване. Легла, пообещав себе назавтра собрать чемоданы и покончить со всем этим.

— Почему же вы не ушли?

— Потому что, когда я проснулась, меня ждал завтрак с цветами и свежими круассанами… Он извинился, объяснил свое поведение стрессом, сказал, что перебрал с выпивкой и вообще был сам не свой… Тогда он впервые упомянул о своем детстве, об ужасной модели отношений в семье, где он рос; он сказал, что я любовь всей его жизни, и он покончит с собой, если я уйду от него, короче… Я успокоилась и… Словом, я сказала себе, что это была всего лишь ссора, конечно, неприятная, но все пары ссорятся и мирятся.

— Какие ощущения вы испытали после такого разговора?

— Облегчение от того, что помирились, и… и чувство вины — ни к чему мне было выглядеть излишне вызывающе, надев чересчур обтягивающее платье, этим я оскорбила его…

— Вы понимаете, что он поддерживает в вас чувство вины, и это один из способов манипулирования, к которому он часто прибегает с целью полностью контролировать вас? Пускает слезу, угрожает самоубийством, впадает в уныние…

Она колеблется с ответом, теребит уже промокшую салфетку.

— Может быть, но не думаю, чтобы он делал это нарочно… И потом, в тот момент… наверное, прозвучит смешно, но… он в некотором роде будто бы очень стыдился своего поведения, к тому же впервые рассказал мне о своем детстве, вот у меня и появилось нелепое ощущение чего-то позитивного от того разговора.

— Вы еще когда-нибудь надевали то платье?

— Некоторое время спустя я отдала его своей сестре.

— Теперь, оглядываясь назад, вы по-прежнему считаете тот разговор позитивным?

Она вздыхает, рассматривая клочки бумажной салфетки у себя на коленях.

— Нет… конечно, нет, — тихо говорит она.

Я наблюдаю за ней. Она знает, о чем я сейчас поведу речь, и на самом деле не хочет это слышать, но я все же решаюсь:

— Вы в опасности, мадам Буажоли, ваша семья в опасности. С каждым днем ситуация усугубляется. Вам надо выбираться из нее. И как можно скорее. Давайте разработаем план, хорошо?

Пауза затягивается, она сидит, склонив голову, и мне не видно ее лица. Принимать за нее решения я не должен, впрочем, в ее случае я давно нарушил психотерапевтические границы. Возможно, однажды она подаст на меня жалобу в медицинскую коллегию за мой непрофессионализм. Ну и пусть, я испытываю к ней отцовские чувства. Не могу же я спокойно ждать, пока он окончательно сломает ее или вообще убьет. Она медленно поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. В ее взгляде появляется женщина, которой она была раньше: решительная, независимая, сильная. Я боюсь, что она возмутится, уйдет из моего кабинета и больше не вернется, боюсь, что я зашел слишком далеко.