Книга Запретный плод, страница 46 – Юлия Лавряшина

— Серьезно? Сын Панфилова и Чуриковой? Я не знала. Теперь многие артисты открывают свои ресторанчики. Збруев, Вертинская… А еще чаще их дети, у которых имена родителей – щитом. Не будем называть имена.

— В Москве их и так все знают. Странно, что ты ни разу не была здесь.

— Я вообще редко выбираюсь из города. Если только на гастроли.

— Или в Париж. – Он сделал паузу. – Так ты летишь к нему?

— Ты говоришь о нем, как о другом мужчине в моей жизни! А он – мой сын.

Опять этот взгляд брошенного добермана:

— Не улетай.

— Я же только на пару дней. И потом у нас еще завтра целый день… А послезавтра открывается фестиваль «Божоле». Как можно это пропустить?!

Он задохнулся, как от удара в солнечное сплетение.

— Да я шучу! – испугалась Ольга. – Не ради вина же я туда лечу!

— Мы можем купить его и здесь. Устроим фестиваль прямо у меня дома. Или у тебя. Как ты захочешь.

— Я не уверена, что в Москве продается настоящее «Божоле»…

Дело конечно же было не в этом. А в ее слабенькой надежде развеять это наваждение по имени Макс другим, многовековым, – Парижем. Этот город одурманивал ее, пьянил, она готова была бегать по его улицам, впитывая запахи, говор, обрывки мелодий, аромат любви и грусти. Один знакомый поэт назвал Париж серой розой, распускающейся под дождем. Сейчас Ольге хотелось до крови уколоться ее шипами, чтобы прийти в себя. В ту себя, которая никого не любила. Которая давно забыла, как стонет сердце.

…Она покормила его супом. И на двоих они все же съели огромный стейк, на свежем воздухе показавшийся невероятно вкусным. Аромат крови, благоухание красного вина, привкус любви, ее несмываемый запах – все это причудливо смешалось, окутав обоих особой, недоступной другим атмосферой. Они чувствовали себя под своим пледом точно в осаде против целого мира. Который не принял их сразу же. И вряд ли что-то могло измениться.

В какой-то момент, безо всякой связи Ольгу вдруг осенило: он же видел ее в роли Айседоры! Женщины, безоглядно влюбившейся вопреки всему. Легко перемахнувшей через возрастной рубеж и языковой барьер. Почему ей раньше не пришло в голову уточнить, какие именно спектакли видел Макс. Он сказал: три. И она просто приняла факт. Не подумала, что именно эта ее роль и придала ему смелости. Внушила, что она сама – из таких женщин, способных идти против течения. За своим чудесным мальчиком, очаровавшим в первую же минуту…

Она на секунду закрыла глаза: ужаснись! Разве опыт Дункан не внушает отшатнуться от него, бежать, пока еще не поздно, пока не дошло до того, что и побои его – всласть?! За что Есенин называл ее «сукой»? Только за то, что она была старше его на целую вечность и цеплялась за него с ошалелой неистовостью последней любви…

«Я должна уехать! – так и завопило в ней все от страха. – Хоть бы мне очнуться там… Стряхнуть с тела эти его путы, пока он не начал бить меня. Не сейчас случится, через месяц-другой… Но рано или поздно ему надоест сражаться против всех. Разве он – боец? Он – художник».

— Ой, Макс! Это ты, что ли?

Внешний мир прорвал их искусственный кокон. Ольга узнала этот деланый голос прежде, чем обернулась. Хотя не смотрела ни это ток-шоу, никакие другие. Так, иногда попадала на какую-нибудь перебранку, включая телевизор за ужином в одиночестве… Экранная Барби уже обогнула их столик, уставилась с хищным восторгом. Ольге почудилось, что длинные светлые волосы сейчас щупальцами потянутся к ее лицу.